На этот раз у Курта вырвался смех.
— Море? С Швейцарских Альп?! Вы видели это море?
— Ничего я не видала. Отец меня в тюрьму заточил.
И эти вздохи и восторги тоже были набелены и нарумянены. У братца на языке вертелась едкая насмешка, но он сдержался, лишь шепнул про себя: «Гусыня».
Как и все туповатые люди, Шарлотта-Амалия, начав трещать, не могла остановиться.
— Я здесь умираю от скуки. Хорошо, если раз в год удается человека увидеть. Вокруг вечно эти гнусные мужицкие морды. Нужен твердый разум, чтобы не потерять его в этом аду.
— Да, в других местах не так. Насколько мне удавалось заметить, польские дворяне постоянно устраивают охоты, празднества и балы. В каждом имении по очереди. Собираются у одного, а как только развеселятся — с музыкой к соседу, к одному, к другому, к третьему, пока не объедут всю округу.
— Да разве у нас тут дворяне? С медведями живут, сами стали медведями. Раньше балы устраивал владелец Берггофа, но теперь, когда старик болен, и этого нет. Да веселья и там мало. Кавалеры лишь напиваться умеют, больше ничего. Когда мы были там последний раз? Ах да, в позапрошлом году, когда у них эти двадцать убийц еще сидели в подземелье. Охмелевшие господа по очереди сходили вниз их допрашивать. А мы сидели, как курицы на насесте, и зевали. К счастью, там был еще этот толстяк, польский майор из Бауска. А то хоть беги домой.
Барон насупил брови.
— Нашла кем восхищаться: этот майор больше всех напился. Да еще увидим, — за тех двух, которых утром пошли в подземелье подохшими, Фердинанду придется отвечать перед шведским судом и рижским генерал-губернатором{15}.
До судов Шарлотте-Амалии не было дела.
— У нас один родственник — адъютант Курляндского герцога. Я могла бы стать придворной фрейлиной. Да где там: мы бедны — приличный туалет не могу завести, чтобы на людях показаться! Чудеса рассказывают о герцогских балах. Все по парижской моде. Одни лишь польские дворяне да военные, а они умеют танцевать!
Она притихла после того, как мужчины не отозвались, занятые своими мыслями. С минутку еще повертелась, затем обиженно собралась уходить и снова присела перед гостем. Курт сообразил, что был довольно невежлив, и собрался поцеловать ей руку. Но, заметив под ногтями Шарлотты-Амалии траур, удержался и отворотил голову.
3
Барон Геттлинг нащупал прислоненную к креслу суковатую, гнутую из местного можжевельника палку, толщиной в руку.
— Пойдем в библиотеку,
Курт не смог удержаться от усмешки. В библиотеку! Знает он эти библиотеки лифляндских рыцарей. Какой-нибудь шкафчик со стеклянными дверцами, за ними охотничьи ружья, заржавевший меч, кинжал с чеканной серебряной рукояткой, турий рог и ягдташ. А под ними на узенькой полочке старые хозяйственные книги, списки истории Тацита в обложках из побуревшей кожи, возможно, несколько книг отцов церкви, полемические сочинения Лютера и Стихотворная хроника Дитлева Алнпека. Кое у кого некогда начатая и неоконченная фамильная хроника. И самое ценное — обтянутая кожей деревянная или медная шкатулка с документами, подтверждающими наследственные права на имение, в последние времена особенно тщательно хранившимися и все же в годы польских, литовских и русских нашествий у многих пропавшими.
Курт хотел взять его под руку и поддержать, но дядя уклонился от помощи.
— Тебе вовсе не к чему напоминать, что я уже старый, трухлявый пень, и сам это знаю. Ходить я все же еще умею.
Но это «все же» давалось ему не очень-то легко. Ноги у старика в коленях почти не гнулись, ревматизм свел их накрепко. Он шаркал ими, точно подпорками, и лишь прочно поставив одну, передвигал вторую. В левой руке палка — правая рука в плече как будто даже неподвижна. Идя следом, Курт рассматривал дядю. В свое время он несомненно был высоким, стройным человеком. Ныне остались одни широкие плечи. Спину так скрючило, что верхняя часть туловища почти прижималась к обвисшему животу, короткая толстая шея, скрытая белыми волосами, словно вросла в грудь, голова, казалось, держалась только на могучих плечах. Передвигать огромное тело, наверно, было трудно, барон тяжело отдувался; трость, поддерживавшая дряхлую фигуру, дрожала. Курту неожиданно вспомнился виденный им недавно слон, которого водили по улицам Амстердама.
15
В 1621 году была создана Рижская, или Лифляндская, губерния, управляемая шведским губернатором. Находился он в рижском замке. Должность лифляндского генерал-губернатора была учреждена в 1629 году с подчинением ему трех губерний — Рижской, Ингрии (в романе Ингерманландия) и Кексгольма.