— Ах, как бы я хотела там сидеть, петь по ночам и привлекать всех к себе.
— Но тогда ведь они бы тонули!
— Да, я бы пела, а они бы там в волнах тонули…
Глаза у нее совсем закрылись, голова откинулась назад, на шее с обеих сторон натянулись синеватые жилы. Кузен пожал плечами.
— Странное желание!.. Но зачем вам Рейн, если на Дюне есть нечто подобное.
— Где, где это?
— Где-то выше Кокенгузена. Крестьяне зовут эту скалу Стабурагом. Из нее постоянно сочится вода. Лорелея латышских мужиков куда красивее — она плачет. Там вам скорее подходило бы сидеть.
— Плачущая Лорелея — пфуй! Я не хочу плакать, я никогда не плачу. И кто же тут стал бы тонуть? Парни в лаптях да полосатых посконных штанах. Какая гадость!.. А у тех — рубахи с белыми широкими рукавами, чулки до колен и цветы на шляпе.
Курту не хотелось отвечать, он снова пожал плечами. Черная смоленая лодка с белым парусом уже была как раз напротив. Здесь ветер еле чувствовался, но на краю обрыва заколыхались макушки елей, шелест осин заглушал шум воды, плещущей об остров. Дюна покрылась мелкой рябью, в нос лодки начала бить сильная полна. В лодке можно было насчитать человек десять — наверно, это и в самом деле шведские солдаты.
На лице Шарлотты-Амалии вновь появилась деланная улыбка.
— Значит, вы были на придворном балу в Варшаве?
— Да, приятель достал мне приглашение.
— Там, верно, одна роскошь — шелка, бархат и золото, не так ли?
— Да, конечно. Польские крестьяне самые бедные на свете, а господа их живут пышно и расточительно. Я сам не из святых, но таких пьяниц и игроков нигде не видывал.
— Верно, одни графы и генералы?
— Маркизы, принцы и герцоги, даже одного кардинала там видел.
— Живого кардинала — ах, это чудесно! Каков он? А он танцевал? Очень умен? Что он вам сказал?
— Мне ничего не сказал. Я там был незначительным человеком, самым незначительным из всех, меня даже не представляли ему.
— Говорят, что Август Второй большой поклонник дам и галантный кавалер.
— Да, так говорят.
— Некоторые наши помещики тайком ездят в Митаву, когда он прибывает туда к своему саксонскому войску. Чудеса рассказывают о его балах. А польки красивы? Вы, верно, влюбились в какую-нибудь замужнюю даму, какую-нибудь герцогиню?
— Почему именно в замужнюю?
— Потому что так интереснее. Любовные муки еще сильнее, когда не можешь добиться желаемого.
— Я эти муки приберег на будущее. Да у меня просто и времени не было. Так много важных дел!
Кузина выпятила нижнюю губу, прикрыв ею зубы.
— Вечно для вас дела важнее дам. Ах, эти мужчины! Ничего у них больше не осталось от любовного безумства древних рыцарей, от пылкости и верности Ланселота, chevalier de la charrette[6].
Курт вновь был вынужден усмехнуться над тем, как она щеголяет французскими выражениями. Но вдруг кузина резко опустила голову — ясно видно, что силится хоть немножко покраснеть,
— Что с вами, кузина?
— Ничего. Только мне так стыдно…
— Из-за чего же? Я не вижу никакого резона…
— Но вчера вы увидели меня в таком виде… в окне…
— Ах, это когда вы кричали той девушке?
— Что? Этой кухонной девке? Ильзе? Да пропади она пропадом! Но ведь я была еще не одета. И вы меня видели…
Курт ничего не видел. Его внезапно охватило раздражение на эту слишком назойливую кузину. Он процедил сквозь зубы:
— Порядочный человек не видит того, чего он не должен видеть.
— Мне так стыдно… Я, кажется, была почти голая.
Кузен удивленно смерил взглядом эту костлявую девицу, примерно одних лет с той же самой кухонной девкой Ильзой. Грудь ее под опущенным подбородком сплющилась, вырез корсажа сполз, бесстыдно обнажив все ее жалкие прелести, выставляемые напоказ. Курту стало просто не по себе, он не мог больше усидеть и встал.
— Пойдемте в замок. Здесь уже начинает припекать.
Шарлотта-Амалия вскочила — пожалуй, даже чуть стремительнее, чем следовало. Пожалуй, слишком быстро шла назад к замку, вокруг башни по узкому хребту тропинки, мимо позеленевшего пруда. На гладкой площадке, усыпанной гравием, перед наружными дверьми круто повернулась. Блеяли только что пригнанные домой овцы. Из конюшни доносились резкие свистящие удары, кто-то стонал, словно бы с заткнутым ртом.
Шарлотта-Амалия кивнула головой в ту сторону.
— Подручный садовника заработал пятьдесят розог. Ленив, мерзавец, а до дворовых девок падок. Идите наверх один, мне надо присмотреть, чтобы ему досталось как следует.