Курт принялся пить, опершись локтем о стол. У корчмаря даже глаза округлились — с таким вниманием разглядывал он фиолетовый бархатный рукав с измятой кружевной манжетой. Еще бы — часто ли доводилось видеть тут господ, одетых по моде Людовика XIV?
Пиво, видимо, подслащено медом, но теплое и словно бы чуточку прокисшее. Шапка желтой пены так и шуршала, пока не удалось припасть к жидкости. Лицо корчмаря вытянулось.
— Пусть пан рыцарь не обессудит. Время летнее, духота. Всю ночь простояло в колодце, да он неглубокий, всего шесть локтей. Ключи с холма все время его наполняют. Вода как лед, да только что поделаешь, коли даже по ночам такая жара. Да и пивовар в нашем имении никудышный. Хмельник у него совсем заброшен, по-старому больше багульником обходится. Горечи в пиве нет и тепла не терпит. Зимой еще туда-сюда, а летом… Ну, да пан рыцарь сам видит. Но зато крепкое чертовски. Пан рыцарь, верно, не замечает?
Курт не слушал его. Морщась, посасывал он пиво, процеживая сквозь усы, и раздумывал. Как славно оно пьется в виттенбергском погребке, где под готическими сводами так тихо и прохладно! А здесь мух рукой надо отгонять, чтобы в рот не лезли. Вся печь от них черным-черна, вон и в паутине качается целый рой.
Корчмарь изгибался, будто камыш в быстрой протоке. Не замолкал ни на минуту — мельница его, «пшикая» и «дзекая», молола без устали.
— Иногда я беру из Берггофа, господин барон разрешает. О, то пану отведать бы! Молоко, а не пиво, язык можно проглотить. Шведские господа из Риги наезжают, с собой вино, а ко мне: «Корчмарь, есть у тебя берггофское?» А у меня когда есть, а когда и нет. Берггофское все выпивают, сколько бы ни было. Может, пану рыцарю угодно похолоднее, — я вытяну, у меня еще бочонок в колодце.
Курт расслышал наконец, что он говорит, убрал со стола локоть и поставил кружку. Зеленым шелковым платком вытер губы.
— Не надо больше, не хочу, и без того ударило в голову… Ты говоришь, господа из Риги… Это из редукционной комиссии{3}? Разве они часто наезжают?
— Ну да, те самые, что имения обмеряют, ходят по мужицким дворам да все записывают. Швед все строже становится, хочет показать, кто настоящий хозяин на этой земле. Теперь все не так, как господин барон пожелает, а так, как по их книгам записано. Пять дней в неделю, — нет, говорят, это много. Четыре дня с тебя барщины. Двадцать талеров? Нет, только пятнадцать с тебя положено. Теперь все с того, какова запашка да как земля родит. Вот он, швед… Не то что в польские времена{4}!
Корчмарь для вида возился с водочными мерками у стены, а сам то и дело поглядывал искоса на пана рыцаря. Тот слушал, задумчиво склонив голову в тени оконного косяка, и по лицу, остававшемуся затененным, ничего нельзя было прочесть. Рука поляка все что-то нащупывала на стене, да и речь стала какой-то нащупывающей. Корчмарь продолжал:
— Дерьмо, а не времена при поляках было — так мой отец говаривал, так и я говорю. Швед — иное дело. Сам я тех времен не застал — только тридцать первый год в Лифляндии. Но те, кто от отцов слышал, рассказывают. Чего только не услышишь, когда понаедут они за покупками в город. А пан рыцарь знает, что сами курляндцы зовут город Яуньелгава?
Курт, подняв голову, буркнул:
— Наслушался я об этом по дороге из Литвы.
Корчмарь рассмеялся. Казалось, лошадь заржала во все горло.
— Чудные эти латыши. «Эф» они не могут выговорить, ничего не могут выговорить! Господа велят называть этак, а они все да свой лад. Двадцать пять лет я уже говорю по-латышски, а до сей поры смех берет. Люди, а гагакают, что литовские гуси. А ведь как польский язык звучит, ну и немецкий, конечно! Школы еще для них заводят{5}. Писать и читать… Наш господин тоже вроде собирается открыть, только какая же у него здесь школа будет, коли ни церкви нет, ни кистера, учить-то некому. Писать? Староста тебе в субботний вечер на спине все, что надо, пропишет…
Курт движением руки остановил этот поток злоречия.
— А ныне все еще наезжают те господа из Риги?
Корчмарь быстро оперся ладонями о стол, перегнувшись через него. Узенькие глазки прищурились еще больше.
— Да с месяц уж как не видно. Зато по весне каждую неделю. Только в один Берггоф три раза. Эти господа, которые здесь постоянно распоряжаются, все никак с паном Сиверсом{6} не разделаются. Какие-то старые дела ворошат, вытаскивают на свет даже то, про что сами холопы забыли. — Он пригнулся еще ниже. — Большие перемены тут за десять лет. Пан рыцарь, быть может, и сам уже слышал?
3
В 1680 году шведский король Карл XI для улучшения финансового положения ввел редукцию имений, т. е. отчуждение их от тех помещиков, которые не могли предъявить документы о законном введении в права ленного пользования. Закон этот был распространен и на Лифляндию, и особая редукционная комиссия с 1681 по 1700 год отняла 77,4 % используемой в сельском хозяйстве земли, которая перешла таким образом в казну. В Лифляндии с редукцией был связан целый ряд аграрных мероприятий — обмер земель, пахотная ревизия, регламентация феодальных повинностей, земельный бонитет, аренда казенных имений и т. д. С самого начала редукция вызвала яростное сопротивление дворянства.
4
В результате Ливонской войны в 1561 году Лифляндию, Латгалию и юг Эстонии захватили польско-литовские феодалы. Начались польские времена, которые в Лифляндии длились до 1629 года, когда она стала составной частью Шведского королевства, но Латгалия так и осталась польской.
5
В 1687 году в шведской Лифляндии было узаконено создание приходских школ для крестьянских детей. В конце XVII века в Лифляндии насчитывалось 68 школ, в которых причетники учили читать, петь, усваивать основные положения катехизиса.
6
Литературного героя А. Упит наделил именем последнего из владельцев имения Ремерсгоф (Скривери).
Сиверсы появились в России в XVIII веке. В 1704 году на службу к Петру I поступил голландец Питер Сиверс, талантливый флотский офицер французской армии. Он построил Кронштадтскую крепость, способствовал созданию флота на Балтийском море, со временем получил звание адмирала, имение в Эстляндии и в 1716 году был включен в состав эстляндского рыцарства. В 1732 году впал в немилость. В состав ливонского дворянства Сиверсы были вновь приняты в 1752 году, а и 1798 году получили графский титул. Имением Ремерсгоф Сиверсы стали владеть в 1874 году. Один представитель этого рода — Егор Сиверс вошел в историю как однокашник М. Ю. Лермонтова по юнкерскому училищу.