Курт пожал плечами:
— Я думаю. У нас охотники должны уметь отличать человека от козули.
Шарлотта-Амалия показала ему кончик языка и придвинулась еще ближе к Шрадеру.
— А после охоты в замке бал, да? На нем чудесно, да?
И сейчас же она получила возможность убедиться, сколь велика разница между кузеном и этим придворным кавалером. У Шрадера было что порассказать — графы, маркизы, принцы и генералы бесконечной чередой проходили в его описаниях. Шарлотта-Амалия едва успевала перевести дух. Но, когда Шрадер добрался до самого Августа Второго, она не могла больше удержаться, одним махом осушила стакан вина и тесно прижалась к гостю плечом. На ухо прошептала:
— Он ведь такой чудесный кавалер!..
Шрадер прищелкнул языком.
— Чудесный военачальник и кавалер. Великий Людовик в Париже, славный Roi-Soleil[9], может гордиться, что у него в северных землях есть такой ученик. И к тому же он смертельный враг шведского короля, этого мальчишки Карла, и поэтому наш лучший друг.
Заметно охмелевший Шрадер стукнул по столу куликом. Другая же рука в это время шарила по талии Шарлотты-Амалии. Уже слегка опьянев, она почти не противилась этому, только то и дело тщетно старалась перевести разговор с политики на балы Фридриха Казимира; Шрадер вспомнил, что прибыл сюда по важному заданию, и больше не забывал об этом. Слуга, очевидно, понимал и по-немецки. Шарлотта-Амалия приказала ему убираться вон и прислать другого. Посланец Паткуля перегнулся через стол и бесцеремонно уставился на притихшего, насупившегося родственника барона Геттлинга.
— Лифляндское дворянство загнило. Его предки переворачиваются в гробах и гадают, неужто и впрямь их потомки совершенно забыли честь и позволят и впредь попирать себя.
Курт выпил довольно много крепкого вина. К тому же его раздражало бахвальство этого юнца и бесстыдство кузины. И он тоже стукнул кулаком по столу.
— Кто это осмеливается утверждать? Лифляндское рыцарство поднимается, чтобы отстоять свои священные права.
Шрадер только махнул рукой.
— Пра-ава… Где же они, эти права? Кто с ними теперь считается? Даже выпороть какого-нибудь ленивого мужика лифляндский дворянин уже не смеет. Вдумайтесь только: этих лапотников теперь судит их собственный суд! Дворянину надо идти и доказывать, что какой-нибудь Ян или Ешка заслужил не десять, а тридцать пар розог. На дворянина может жаловаться даже его собственный кучер, а берггофский Фердинанд должен держать ответ, почему он посмел собственных крепостных посадить в подвал замка и почему двое оттуда не вышли. И это только начало, а какой будет конец, этого мы даже и представить не можем.
Шрадер побледнел, но темные глаза его пылали, как угли.
— Еще, Карл Одиннадцатый не постеснялся предложить, чтобы лифляндские рыцари добровольно отрубили себе правую руку, то есть отпустили они на волю своих крепостных, а потом договаривались с ними, не согласятся ли они и впредь пахать для них землю, или это отныне должны делать сами помещики. Хорошо еще, что у них хватило смелости сказать «нет». Мы эту землю завоевали, она принадлежит нам со всем, что на ней ползает и ходит.
Курт улыбнулся.
— Только мы порой забываем, человек ли это ходит около замка или лошадь,
Шарлотта-Амалия взглянула на него на этот раз уже совсем сердитыми глазами. Шрадер помолчал, потом пожал плечами и выпил.
— Не говорите загадками, фон Брюммер. Я уже сказал, что забыли лифляндские дворяне: свою рыцарскую честь, свой долг перед нашими славными предками. А ныне, совсем не ко времени, начинают появляться этакие оригиналы, этакие мечтатели. И вот они болтают, будто мы забыли о каких-то обязанностях по отношению к этим латышским мужикам. Один такой еще недавно попался мне в Митаве, я ему славно заткнул глотку, Верно, кое о чем мы забыли, сказал я ему, хорошим кнутом почаще замахиваться, чтобы они ведали, кто господа в этой стране. А вот о подкупленных шведами предателях, говорю я ему, о них мы не забудем, когда наступит наконец час расплаты.