Листва липы была слишком уж густа, — Курту стало прохладно, он поднялся и пошел назад.
Имение стояло притихшее и пустое. Казалось, вместе со старым бароном умерла и вся жизнь в нем. Только одинокая черная галка сидела на флюгере башни и, пригнув голову, смотрела вниз.
Курту не хотелось встречаться с кем-либо из обитателей замка, он проскользнул в открытые двери и стал подниматься в свою комнату. К удивлению, двери в комнату старой баронессы были приоткрыты — он заглянул в них.
Там, его ждало еще большее чудо. Старая мумия, поднявшись с постели, сидела, обложенная подушками, в кресле. И монахиня была на ногах, четки ее повешены на спинку кровати, сама же она кормила больную. А эта сморщенная брюква раскрывала рот и жадно хватала каждую ложку, временами даже слышалось какое-то бульканье, напоминавшее человеческий голос. Круглые глазки ее живо посверкивали, как у птицы, которую из темной клетки выпустили наконец на дневной свет. Монахиня тоже что-то шамкала, кривя лицо, видно, пытаясь улыбнуться.
Курт долго не мог прийти в себя от неожиданности. Только в своей комнате резко остановился и ударил себя по лбу. Мумия восстала из мертвых! Верно ведь! Она же единственная наследница и владелица Атрадзена. Законная жена — верно! Поэтому-то она и пробудилась — как раз вовремя!
7
По случаю похорон барона Геттлинга с аллеи, наконец, убрали сломанную липу. До большака с двух сторон натыкали зеленых елочек с гирляндами брусничника, перекинутыми в виде арок с одной вершины на другую. Железные решетчатые ворота сняли и совсем унесли, вместо них поставили другие, из березовых стволов, увитых зеленью и цветами. Из белых головок ромашки полукругом тянулось взятое Куртом из Овидия «Animae morte carent»[11]. Вторые ворота — в конце аллеи у большака, третьи — у дороги на кладбище, четвертые — у входа на кладбище с обычным напутствием: «Requiescat in pace»[12]. Перед замком и в аллее все усыпано цветами, большак до самой дороги на кладбище хорошо укатан, в кустарнике проложена широкая просека с набросанной под ноги нарубленной хвоей. Три дня барщинники с подводами и девки работали утра до вечера.
Вход в замок тоже увит зеленью, вдоль лестниц и переходов до рыцарского зала протянуты гирлянды. В самом зале портреты и все остальное задрапировано черным бархатом. Вокруг огромного дубового гроба желтые свечи в больших серебряных канделябрах. Все убранство привезено из соседних имений — в кладовых самих Геттлингов от былого добра мало что сохранилось. Толпа гостей задыхалась от запаха оплывающего воска, вянущих цветов и чуть слышного трупного тления, — гроб открывать уже нельзя было. На крышке лежало высеченное из черного мрамора распятие.
Шарлотте-Амалии хотелось устроить необычайно пышные похороны, но удалось это лишь отчасти. Приглашены были все окрестные помещики, но многие не явились — то ли потому, что не ладили с неуживчивым чудаком бароном, то ли оттого, что были слишком заняты заботами о судьбе собственных имений. И все же гостей собралось порядочно. Челяди удалось приткнуться у стен зала, крепостные же толкались на лестницах и перед замком. Шапки все держали в руках, лица делали скорбные, но тайком все время поглядывали назад, где работники с пивоварни устанавливали козлы под бочки с пивом для поминок.
Приходский пастор из Берггофа был в том же возрасте и такой же толщины, как и покойный барон. Обряд совершал он с неподдельной искренностью. Но так как обращался он со своим словом к господам и говорил по-немецки, то стоявшие у стен изрядно томились. Только когда пастор, личный друг усопшего, и сам прослезился, послышались всхлипывания, но, пожалуй, чересчур громкие и нарочитые для такого торжественного момента,
В катафалк были запряжены четыре покрытые черными попонами лошади, их вели под уздцы. Благородные гости ехали длинной вереницей, за ними толпой тянулись подданные покойного. Подле усыпальницы хватило места лишь помещикам с их близкими, крестьяне же остались за воротами. Вытянув шею, смотрели они, как дубовая ноша проскользнула в черную дыру, где ее уже ожидал открытый цинковый гроб, паяльщики со своими снарядами и старая Катрина. Кое-кто тайком крестился. Пастор вновь говорил что-то длинное и непонятное, словом, церемония затянулась. Бабы тихо перешептывались и, так как управляющий втесался к прочим господам, а приказчик с остальными помощниками находился внизу у гроба и за толпой по-настоящему никто не присматривал, — одна за другой исчезали в кустах. С полудня ведь уж как согнаны с дальних дворов, надо поторопиться, чтобы вечером успеть скотину подоить. Из мужиков мало кто давал тягу — известно же, что в имении для поминок зарезали двухгодовалого быка и две свиньи, а козлы под четыре бочки с пивом все своими глазами видели. Не каждый год умирает барон, нельзя же упустить такой случай.