Сидящий на скамье сухо кашлянул. И Курт узнал его: это был больной Ян Крашевский из Дзервенгофа. Сидел он, сложив руки на перилах, навалившись на них грудью; не поворачивая головы, все же увидел приближавшегося и даже узнал его.
— Ну, что ж вы, идите присаживайтесь. Здесь хорошо.
Это никак не походило на человеческий голос, скорее уж на сипение дырявых мехов. После каждых двух слов он задыхался и продолжал, только глубоко передохнув.
— Хорошо-то здесь, может быть, и хорошо, но для вас нездорово. Вы можете застудиться.
Курт сел рядом, но сразу же встал и перешел на другую сторону: изо рта больного несло тошнотным запахом.
— Я лучше сяду с подветренной стороны, так вам будет лучше. А то можете застудиться.
Крашевский просипел, — можно было подумать, что он засмеялся.
— Нет, застудиться я не могу.
— Как? Разве вы так тепло одеты?
— Вовсе нет — вы сами видите. Не могу застудиться потому, что уже застудился. Я давно застуженный, уже привык.
Теперь месяц светил ему прямо в лицо — преждевременно увядшее, желто-серое лицо подростка. А ведь Крашевскому было полных тридцать два года. Нос слишком длинный, от него и от выдающихся скул падали синеватые тени. Глаза в темных глазницах пылали, как угли.
— Все же поберегли бы вы себя. Мне-то ночь кажется совсем теплой, вам же следовало бы побольше сидеть в комнате.
— Там я и вовсе не могу выдержать. В комнате воздух такой тяжелый.
— Тяжелый он не только в комнатах, но и повсюду. Вообще в Лифляндии задыхаешься…
Крашевский, очевидно, не понял, да и не захотел вникнуть и понять. У него свои беды и свои заботы.
— Возле Вендена, говорят, более гористо, воздух там суше и легче. Одно время собирался было поехать туда — когда нам еще принадлежал Дзервенгоф. А потом махнул рукой: не все ли равно?
Курт тяжело вздохнул,
— Махнуть рукой — и все равно! Это обычная манера лифляндского дворянства, больше недели я уже это здесь наблюдаю. Да что неделю! Мне кажется, что это извечное проклятие. Эта болезнь куда опаснее, нежели ваша. Вы одиноки, у вас, как я слышал, нет ни родных, ни близких. А ведь у остальных, у кого — двое-трое, у кого — десять. Есть роды, которые в Лифляндии и Курляндии владеют двенадцатью имениями. Достоянье славных предков, рыцарей Ордена. Все равно — и тоже машут рукой. Пусть гибнет весь дворянский корень.
Крашевский отозвался эхом.
— Все равно…
— А они знают, что о них говорят крестьяне? А они прислушиваются, как их честят? А вы слыхали? '
— Я это слышу изо дня в день.
— И вы об этом так равнодушно говорите! Я только раз, только сегодня вечером услышал и до сих пор хожу, как будто меня обухам по голове стукнули. Наши девушки для них козы, моя кузина — чертовка, старая Катрина — ведьма. Покойный барон — старый колдун. С самим-де нечистым он по ночам грог пил и плясал… Подумайте только: старый барон с его больными ногами, которого они годами не видели! Вот что они думают о своих господах!
— Ах, я очень хорошо знаю, что мужики о них думают.
— И обо всех, кто хоть сколько-нибудь ближе к господам. Старый слуга барона — козлиная борода и тоже слуга нечистого. Кучер — палач и кровопийца. Замок им кажется логовом всяческой нечисти и скверны.
На Крашевского вновь напал кашель, последние фразы он, наверно, даже не слышал.
— Вообще немец в их глазах или слуга нечистого, или колдун, который и книги читает, и грамоты развертывает только для того, чтобы отыскать, как крестьян еще больше допечь. Я сам — нет, вы послушайте! — в черной накидке и на заячьих ногах, из Неметчины, я женишок Шарлотты-Амалии и рыскаю вокруг, насилуя крестьянских девок! Ни малейшего понятия у них нет, почему я здесь рыскаю, этого мужичий черепок совсем не может уразуметь. Но я немец, я из Неметчины, а этого достаточно, чтобы принять меня за самого нечистого. А что плохого сделал я этим людям?
— Надо думать, и хорошего не много.
— А как бы я это мог сделать? Я только-только вернулся из Виттенберга.
— Но ведь у вас имение.
— Имением еще при отце управлял мой доверенный Холгрен. Он из эстляндских немцев, но фамилию изменил на шведский манер. Да и что это за имение Танненгоф — не имение, а именьице. Шестьдесят шесть дворов{28}, мельница, только три корчмы, даже пивоварни своей у меня нет. Вместе со всеми межидворцами и батраками мне принадлежат только пятьсот восемьдесят человек. Все эти десять лет меня Холгрен почти голодом морил. Мне приходилось жить в чердачной комнатушке, откуда только что съехал какой-то виттенбергский портной. Больше двух дукатов я никогда в игре поставить не мог.
28
Фактически имение с 66 дворами считалось большим. В 1688 году во всей Лифляндии имений, где было больше 51 двора, числилось всего 69, или 12,8 % от числа всех имений. Преобладали имения с числом дворов до 21.