Затем появилась Шэрон:
Написано, разумеется, рукой Шэрон, так как Белая дрянь из Глазго, которая доводилась родней моему отцу, приезжала сюда на оранжистский парад каждый год в июле и иногда, если «Рейнджере» играли на Истер-роуд или в Тайнкасле. Мне всегда ужасно хотелось, чтобы эти гады остановились в Драмчэйпеле. Тем не менее моя надгробная речь была принята благожелательно, и все закачали головами. Все, кроме Чарли, который просёк, что у меня на уме.
— Всё шутки шутишь, сынок?
— Ну, если вам смешно, значит, да.
— Жаль мне тебя. — Он качает головой.
— Ничуть вам меня не жаль, — отвечаю я, но он уже уходит, по-прежнему качая головой.
Пиво «Макюэн Экспорт» и виски льются рекой. Теётушка Эффи начинает петь что-то в стиле кантри, пронзительное и гнусавое. Я подсаживаюсь к Нине.
— А ты у нас, посмотрю, прямо-таки расцвела как роза! — пьяно подлизываюсь я. Она смотрит на меня так, словно слышит это все не в первый раз. И тут я решил, что предложу ей улизнуть вместе со мной в паб «У Фокса» или в мою квартиру на Монтгомери-стрит. Разве закон запрещает трахать двоюродных сестёр? Может, и запрещает. Если все их законы соблюдать, то вообще ничего делать нельзя будет.
— Жаль Билли, — говорит она.
Я вижу, что она считает меня полным мудилой. Разумеется, она абсолютно права. Я тоже думал, что все, кому за двадцать, это полный отстой, с ними и поговорить-то не о чем. Думал, пока мне не стукнуло двадцать. Чем больше я живу, тем чаще думаю, что был, в сущности, прав. После двадцати вся твоя жизнь — это уродливый компромисс, робкая сдача позиций, заканчивающаяся смертью.
К несчастью, Чарли, он же Чик-чики-чик-чики-чики, обратил внимание на корыстную направленность моей беседы и двинулся в нашу сторону с целью спасти невинность Нины. Не думаю, что она сильно нуждается в участии неумытого протестанта.
Ублюдок отзывает меня в сторону. Когда я игнорирую его, он хватает меня за руку. Он уже порядочно нажрался. Он хрипло шепчет, и от него разит виски.
— Послушай, сынок, если ты не начнешь мотать отсюда колеса, то я тебе сверну челюсть. Если бы здесь не было твоего отца, я бы давно уже это сделал. Ты мне не по душе, сынок. Я тебя никогда не любил. Твой брат был в десять раз больше мужчиной, чем ты, торчок ты ебучий. Если бы ты знал, сколько горя ты доставил отцу и матери…
— Да говори уж… — обрываю я его.
Гнев кипит в моей груди, но я сдерживаюсь, испытывая утонченное наслаждение от того, что я вывел этого пидора из себя. Надо проявить выдержку. Это единственный способ вывести этого самонадеянного ублюдка из себя.
— Хорошо, я тебе скажу, умник ебучий. Я тебе сейчас так заделаю, что ты все свои университетские штучки враз забудешь.
Его мохнатый, усеянный татуировками кулак повисает в нескольких дюймах от моего лица. Я сильнее сжимаю стакан с виски в своей руке. Я не позволю этому уебку и пальцем до меня дотронуться. Если он только пошевелится, то познакомится с этим стаканом.
Я отвожу его руку в сторону.
— Если вы набьёте мне морду, то окажете огромную услугу. Мне будет позже о чем вспомнить, когда я буду дрочить. Вы же знаете эти наши университетские штучки: все мы, умники и торчки ебучие, просто кончаем, когда такие ублюдки, как вы, нам мозги вправляют. Больше-то вы ни на что не годитесь. Впрочем, я тоже готов вас кое-чему поучить. Если есть настроение, то можем прогуляться наружу в любую минуту.
Я показываю дяде рукой на дверь. Я чувствую, словно комната сжалась до размеров гроба, в котором хоронили моего братца, и в ней не осталось никого, кроме меня и Чика. Но это только казалось: на самом деле вокруг стояли люди, и все они смотрели на нас.
И тут этот мудак тихонько толкает меня в грудь и говорит:
— У нас сегодня уже есть одни похороны в семье, зачем нам вторые?
Подходит дядюшка Кении и оттягивает меня в сторону:
— Не обращай внимания на этих оранжистских ублюдков. Кончай, Марк, подумай о своей матери. Она умрёт, если ты затеешь что-нибудь на похоронах Билли. Вспомни, где ты находишься, мать твою так!