— Откуда вы это знаете?
— Мне рассказывали об этом те, кто проводил коллективизацию.
— У меня нет больше времени. Об украинских процессах я узнаю все детали и вызову, если понадобится, вас.
После Глушкова пошел к Амосову.
Предварительно показал письмо его сотрудникам.
— Не ходи — он тут же позвонит в КГБ. Ведь он член Верховного Совета.
— А если я приду с Линой Костенко?
— Может быть, подпишет: он жаждет славы у гуманитарной и технической интеллигенции.
— Кто из вас подпишет?
Один смотрит на другого. Наконец самый смелый говорит:
— Если подпишет Амосов, то и мы все подпишем. А так — страшно.
Чтобы объяснить, что такое Амосов, они рассказали одну историю.
Сотрудница отдела биокибернетики проводила опыты в барокамере. Начался пожар. Дверь барокамеры заклинило. Позвонила, видимо, по телефону — не работает. Так и сгорела. (Я знал её…)
Началось следствие. Обвинили в халатности Э. Голованя. Эмиль пошел к Амосову: «Мы ведь все виноваты, и вы тоже. Я просил у вас добиться ремонта всех приборов, вы были заняты… и вот…»
— У меня депутатская неприкосновенность. Выпутывайтесь сами.
Голованя спасло то, что следователь установил «алиби».
— Это и есть прогрессивный, «левый» Амосов.
Такая характеристика со стороны любимцев Амосова убедила меня в том, что не стоит рисковать.
Растроенный, я вернулся к тем, кто посоветовал получить подписи боссов науки. Выслушав, один из них запротестовал:
— Мерзавцы. Но мы-то что, не имеем достоинства? Зачем нам страховаться? Подпишем и без них…
Итак, две подписи уже есть, не больно маститые, правда.
Очень печальная картина открылась передо мной, когда я встретился с другими. Собрал всего… 7 подписей.
На следующий день один из подписавших признался, что его жена устроила скандал из-за того, что он подписал.
— Но я все же оставлю подпись.
У него было виноватое лицо. Совесть — с одной стороны, жена — с другой. Что делать мне? Вижу, смертельно трусит. Значит, только 6 подписей.
— Хорошо, я сожгу письмо, т. к. все равно мало подписей.
Он согласился с моим решением — мало…
Рассказал о своей «подписантской Одиссее» Дзюбе. Он очень жалел, что не пошел к Глушкову поговорить о дзюбовских молодчиках. С тем, что мало подписей, не согласился со мной: не в количестве дело. КГБ должен знать, что не все будут молчать.
Приехавшие из Москвы привезли отрывки из стенограммы процесса над Синявским и Даниэлем.
Ощущение кафкианы нарастало.
Кафка в это время стал среди молодежи очень популярен. Несколько его вещей опубликовали в журналах. Вышел том Кафки с «Процессом» тиражом в 9 тысяч экземпляров, из них 6 тысяч пошло за границу.
Поразило, насколько глубоко Кафка отражает абсурд нашего мира, столь знакомого — советского в кафкианском «бреде». Было очень смешно читать наших критиков о певце «отчуждения в гниющей феодально-капиталистической Австро-Венгрии»: если мы узнаём в этом отчуждении свое, то какой же мир у нас, при «социализме»?
Философские работы об отчуждении росли, как грибы. Вначале писали о том, что это ранний Маркс, еще не марксист. Потом писали, что-де буржуазные философы говорят, что ранний Маркс — гуманист, а поздний — антигуманист.
Раскопали в «Капитале» места, ясно указывающие на то, что и у позднего Маркса есть идеи об отчуждении, но только более зрелые.
Знакомый философ рассказал, что выясняется, что прежние переводы «Капитала» на низком уровне, они почти не передают слов о теории отчуждения. Сейчас делают новый перевод.
Он же сообщил, что есть много подготовительных рукописей Маркса к «Капиталу». Оказалось, что Маркс в начале работы писал философскую часть, философские строительные леса «Капитала». В самом же «Капитале» философия почти вся удалена, осталась наука. Рассказчик был в восторге от этих «лесов»:
— Для современной философии не вошедшая в «Капитал» часть ценнее самого «Капитала».
Обещал достать почитать… Где они сейчас, строительные леса «Капитала»?
Теория отчуждения все более связывалась с современной западной художественной литературой.
Опубликовали «Носорога» Ионеско, затем «В ожидании Годо» Беккета.
Все мои друзья, и я в том числе, были захвачены театром абсурда. Это ведь и есть настоящий реализм. Абсурдность XX столетия невозможно изообразить с помощью критического реализма.
Появились «Пьесы» Сартра. Моим друзьям они не очень понравились, мне же некоторые показались великолепными[1].
1
В июне 1977 г., во время приема, устроенного президентом Франции Жискаром д'Эстеном в честь Брежнева, французская интеллигенция устроила в театре Рекамье прием нам, советским диссидентам. Франция была с нами, а не с Брежневым. С нами были и Эжен Ионеско, и Сартр, и Симона де Бовуар. С дочерью Ионеско я познакомился раньше, на демонстрации румын, протестовавших против репрессий в Румынии. Слова Ионеско о моей книге растрогали меня. Глотая слезы, я смог только пробормотать что-то о том. что она появилась благодаря в чем-то его «Носорогу». Какие странные петли делает судьба, сколько удивительных встреч с людьми, которые сыграли роль в моем становлении, — Ионеско, Сартр, Тамара Дойчер — жена Исаака Дойчера, Ив Монтан, Хомский, Александр Галич! Мишель Фуко организовал контрбрежневскую ветречу. Таня с Галичем участвовали в спектакле Армана Гатти о психушках, о Гулаге.