Когда Федя пришел из клуба, Кононов уже спал на его постели.
Таня сидела у окна и, подпершись рукой, смотрела в темноту.
— Постели себе на лавке, Федя, — сказала она и снова отвернулась к окну.
Федя подошел к ней и начал рассказывать о клубном вечере.
— Ложись, Федя, — тихо остановила она его.
Федя понял, что ей не до него. Он осторожно отошел и быстро улегся.
В доме все спали. Таня одна сидела неподвижно перед темным окном.
«Верю, что он вернется», — сказала она Кононову. А верит ли она? Да, верит. Если бы не верила, то чем тогда жить?.. Но можно ли так?.. А дети? А работа?
«Каждый должен все силы положить для победы», — сказала она Луговому. И незаметно мысли ее перешли на другое. «Вы уже шагнули дальше», — ответил ей Луговой. Нет, неправильно он сказал… Вася коммунист, а она… ей далеко еще до него. Вспомнилось, как Вася однажды пришел домой поздно вечером радостный и возбужденный.
— Приняли в партию, — сказал он ей гордо.
Это было давно-давно…
И, как естественный вывод, пришла мысль, показавшаяся предельно ясной и единственно правильной: «Я должна быть в партии. Если Вася вернется, он увидит, что я не отставала от него, боролась вместе с ним. Если не дождусь… Заменю его».
Таня осторожно подошла к полке, где лежали Федины книги, нашла лист бумаги, чернила и ручку и ушла на кухню, чтобы не тревожить спящих.
Долго она сидела за столом. Перед ней лежал лист бумаги с тщательно выведенными ровными строчками:
«В первичную партийную организацию…»
Когда утром она собиралась на работу, Кононов, только что проснувшийся, приподнялся на постели и спросил ее:
— Куда, Танюша, так рано?
— Куда? — удивилась вопросу Таня. — На завод.
— И сегодня пойдешь?
Он видел ее глубокое горе, и ему было непонятно, что может она сегодня, как в обычный день, пойти на работу.
Когда Таня вошла в цех, первая же встретившаяся ей работница, посмотрев на нее, воскликнула:
— Что с тобой, Таня?
— Ничего, так, нездоровится немного, — ответила она и подумала: «Крепись, Таня, никто не должен знать. К чему своей болью чужие раны бередить?»
И с еще большим, нежели обычно, рвением Таня принялась за работу, стараясь ни одной минуты не оставаться наедине со своими мыслями.
А когда они наперекор ее воле ворвались в сознание и горечь тяжелой утраты стеснила сердце до боли, она положила руку на грудь, ощутила лежавший в кармане против сердца сложенный вчетверо листок бумаги — и ей стало легче.
Книга вторая
ПОСЛЕ ВОЙНЫ
Глава первая
Егор Иванович не видел своей племянницы около семи лет. Летом сорокового года последний раз гостил он у брата в вилюйском колхозе и с тех пор не был.
Так и осталась в его памяти Саргылана тоненькой десятилетней девочкой с худеньким скуластым личиком и большими черными, как угольки, глазами.
И теперь, встречая на пристани группу комсомольцев, приехавших работать на новом заводе, не мог он сразу узнать, которая из этих веселых, совсем уже взрослых девушек Саргылана.
«Старые глаза плохо видят», — посетовал Егор Иванович. Но напрасно: глаза у него были — дай бог всякому в таком возрасте, и не по слабости глаз не узнал он своей племянницы.
На верхней палубе впереди подруг стояла девушка, показавшаяся ему очень красивой, она звонко крикнула:
— Дядя Егор, здравствуй!
И тогда только признал ее Егор Иванович. Да и не мудрено. Одни глаза — большие, круглые, в длинных черных ресницах, под густыми почти сросшимися на переносье бровями не изменились у Саргыланы. Лицо округлилось и налилось румянцем, небольшие полные губы алели, как лепестки только что распустившегося шиповника; вместо тоненьких, торчащих, как хвостики, косичек две толстые косы легли на высокую девичью грудь.
«Учугей кыс, учугей»[2], — вымолвил про себя Егор Иванович. Ему было очень приятно, что маленькая Саргылана стала такой красавицей.
— Моя племянница Саргылана, — с гордостью сказал он директору, — брата Семена дочь.
И с удовольствием заметил, что и Андрею Николаевичу Саргылана очень понравилась.
Изменился и характер у Саргыланы. В детстве она была молчаливой, застенчивой и робко-послушной, может быть потому, что выросла без матери, а мачеха, даже и добрая, — все же не родная мать.