Вэн не отвел взгляда. Такая крошечная женщина, но какой характер!
— Вы забыли печенье с предсказанием будущего, содержащее мини-романы, — с улыбкой напомнил он. — Новости есть новости.
— А почему вы считаете, что наши работы не новости?
— Публика приходит, чтобы увидеть что-то шокирующее, сенсационное. Порог сенсационности ныне очень высок.
— Epater le Bourgeois[9]? Это несколько несовременно, вы не находите? Я бы сказала, что публика сегодня шокоустойчива. — Дорина подвинула свой мольберт поближе к окну и начала перебирать свои краски и кисти. До чего было приятно высказывать мысли, которые мучили ее так долго! Она попросила его уйти, но он предпочел остаться, поэтому она продолжила: — Мне этот лозунг всегда нравился. Большинство художников, которые мечтают «шокировать», сами принадлежат к среднему классу. Говорят, что модернизм выражает иронию. Так вот, самое смешное во всем этом то, что тот самый класс, из которого они стремятся вырваться, признал работы этих так называемых художников-авангардистов. Средние классы обожают модерн. В этом, я согласна, и есть «ирония».
— В ваших словах звучит горечь, мисс Свинг.
— Верно. Но только потому, что вы не даете нам равных условий.
— Что вы имеете в виду под равными условиями? — искренне удивился Вэн.
— Будь вы справедливы, тогда бы вы и ваши дружки писали также и о тех художниках, кто не уходит от рациональности и не пытается исказить реальность, которые бросают новый свет на современный мир, гуманный свет разума и красоты. Вам пора повзрослеть, мальчики.
Ники прикусил край бокала. Дорина слишком возбудилась. Она всегда учила его избегать споров об искусстве, если нет шансов чего-то достичь. Студия должна быть мирным оазисом, говорила она. Теперь же сама Дорина вносила смуту в свой оазис. Ники поморщился, вспомнив, что это он привел сюда критика без разрешения.
Вэн не желал обижаться. Уже столько времени никто не отваживался с ним спорить. Он смотрел, как Дорина рисует, продолжая говорить, и был совершенно заворожен — ее манерой рисовать и ею самой. Какой мощный источник энергии! Какая убежденность! В ее-то возрасте! Ей ведь не меньше сорока пяти.
— Посмотрите повнимательнее на наши работы, мистер Вэн Варен, а уж потом решайте, годимся мы для новостей или нет. — Слова лились из Дорины давно сдерживаемым потоком. Они были полны одиночества и боли. — Мы пытаемся продолжить работу художников Греции и Возрождения, стараемся показать вам современное воплощение общих идеалов в свете достижений науки и прогресса в нашу собственную эпоху. Мы не уродуем и не повторяем прошлое. Мы пытаемся его обогатить, создавая современные положительные образы, которые указывают путь в лучшее будущее. Мы за красоту, за человечность, за индивидуализм, за разум, за мир, за, за и за. Вы же, и критики и художники, никогда не были за что-то, кроме вашего «элитного» положения.
Молчание. Никаких возражений. Поэтому Дорина продолжила. Сейчас уже ничто не могло ее остановить.
— Теперь вы решили защищать и популяризировать так называемое постмодернистское искусство, которое есть ничто иное, как набор дешевых трюков, открытая погоня за выгодой и особенно наглая социальная и политическая пропаганда, воля к власти. Ладно, занимайтесь этим, если вам так хочется, но зачем препятствовать тем, кто думает иначе? Почему не показать вашим читателям не только темную, но и светлую сторону? Не только уродство, но и красоту, не только диссонанс, но и Гармонию…
Дорина бросила рисовать и медленно подошла к окну. Прижала лоб к стеклу, чувствуя, как по щекам ручьями бегут слезы. Какая же она дура. Какая законченная идиотка! Она не могла остановить слез, равно как и не могла замолчать. «Никогда не пускай людей, настроенных враждебно, в свою студию», — учила она Ники. Теперь она нарушила собственное правило. Она не только впустила Леона в свою студию — она впустила его и в свою жизнь. Она позволила себе надеяться за него… и на его искусство.
Дорина повернулась к Леону.
— Ладно. Теперь мы квиты. — Она медленно подошла к двери и распахнула ее.