Вслед за тем Елизавета Петровна удалилась к себе, приказав своей камер-фрау никого не пускать к ней.
Апраксин таким же галопом, как приехал в Петергоф, помчался в Ораниенбаум.
Ещё радостнее и громче ликовали офицеры, окружавшие его экипаж, но ещё серьёзнее, ещё задумчивее сидел фельдмаршал в нёсшемся как стрела экипаже. До Ораниенбаума также уже дошла весть о внезапном решении императрицы; громкими, радостными кликами кадет русского караула был встречен фельдмаршал при въезде во дворец, между тем как голштинские офицеры в приёмной холодно и сумрачно приветствовали его.
Пётр Фёдорович и Екатерина Алексеевна приняли Апраксина в большом приёмном зале; великий князь был бледен и мрачно смотрел в землю; выражение горькой насмешки лежало на его лице.
— Едва ли я смогу пожелать вам счастья, ваше высокопревосходительство, в том походе, который вы предпринимаете, — сказал он, — трудно сражаться с прусским королём, ведь он непобедим.
— Никакого врага России я не считаю непобедимым, — возразил фельдмаршал, держась за рукоятку своего палаша, но в тоне его голоса не было той уверенности, какую выражали его слова.
Лицо великого князя покраснело от гнева, он враждебно взглянул на фельдмаршала и резко проговорил:
— Если бы я был императором, я не поставил бы славы России на такую карту; враги прусского короля были бы моими врагами и, — ещё резче прибавил он, — я жестоко отомстил бы тому, кто осмелился бы слишком близко подойти к этому великому государю!
Апраксин побледнел и тщетно искал, что ему ответить, но к нему быстро приблизилась великая княгиня и, протягивая ему руку, сказала:
— Чем грознее и опаснее противник, тем славнее победа; я надеюсь и убеждена, что вы, Степан Фёдорович, оправдаете доверие императрицы. Повиновение воле императрицы — порука будущности России; отечество несомненно будет вечно с благодарностью вспоминать ваши заслуги.
— Я не забуду милостивых слов вашего императорского высочества, — возразил Апраксин, склоняясь к руке великой княгини, между тем как Пётр Фёдорович, пожимая плечами, отошёл в сторону и стал насвистывать сквозь зубы дессауский марш.
Аудиенция была окончена, великий князь удалился так быстро, что фельдмаршал не успел и заикнуться о представлении своих офицеров; напротив, Екатерина Алексеевна с очаровательною любезностью приветствовала их и затем вышла ещё на открытый балкон дворца, чтобы оттуда ещё раз послать фельдмаршалу дружеский привет, когда его восторженными кликами напутствовал дворцовый караул.
— Хорошо, что кончились мои прощальные визиты, — буркнул Апраксин, сумрачно откидываясь на спинку коляски, — иначе я скорее согласился бы добровольно отправиться в Сибирь, чем принять это предательское командование. Пожалуй, не к чему было утруждать себя этими неудобными сапогами и тяжёлым палашом! — вздохнул он. — С одной стороны, старый хитрый Бестужев, советующий смотреть назад, с другой — императрица, требующая быстрой и решительной победы и, — с ужасом добавил он, — желающая возложить лавровый венок на мой гроб, с третьей, наконец, — великий князь, который грозит своей местью каждому врагу прусского короля. Да, генерал, командующий армией, действительно стоит у подножия Капитолия[3], но ведь рядом с последним находится грозная Тарпейская скала[4]!
Всё мрачнее делались его взоры, всё ниже склонялась его голова, когда он, окружённый ликующими офицерами, проезжал по петербургским улицам, где все встречные почтительно кланялись ему и посылали громкие пожелания счастья русскому оружию. В его доме всё было готово: экипажи, фургоны, походные кухни были запряжены, верховые лошади осёдланы, и целая свита прислуги, которая должна была сопровождать фельдмаршала и представляла собой целую маленькую армию, ожидала только приказа к отъезду.
Когда фельдмаршал вошёл в свой кабинет, где его уже ожидал лёгкий завтрак, к которому повар выбрал самое изысканное из своих запасов, пред тем как уложить их в дорогу, одетый уже по-дорожному камердинер доложил ему, что мадемуазель Нинет, мадемуазель Бланш, мадемуазель Доралин и мадемуазель Эме находятся в приёмной и непременно желают переговорить с «дорогим генералом».
— Бедные дурочки! — пожимая плечами, вздохнул Апраксин, наполняя изящный стаканчик искрящимся аликанте. — Они, значит, также уже слышали, что я уезжаю в армию, и пришли сказать мне своё последнее «прости». Да, — продолжал он, — они пожалеют меня, не скоро им найти такого щедрого друга... Впрочем, и я также буду жалеть их: они были прелестными бабочками, порхавшими вокруг моей главы и прогонявшими от меня все грустные мысли и заботы, и если они и не упускали случая собирать мёд, где бы они ни находили его, мне всё же доставлял удовольствие их радужный, прелестный, очаровательный вид. Бедные малютки будут плакать... Скажи им, — приказал он лакею, — что я приду потом проститься с ними, эти печальные прощальные сцены необходимо сделать возможно короче.
3
4
С юго-западного обрывистого склона Капитолия — Тарпейской скалы — сбрасывали преступников. (