В соседней комнате раздались звонкие голоса, и не успели ещё замолкнуть последние слова Апраксина, как быстро растворилась дверь и в кабинете появились четыре молодые женщины, в новомодных причёсках и в роскошных костюмах, которые не скрывали, а ещё более выделяли их прекрасные фигуры. Но на их лицах вовсе не было печали, в глазах не видно было слёз, которые предполагал у них фельдмаршал.
— Какая чудесная новость! — воскликнула мадемуазель Нинет, молодая черноглазая дама, в ярко-красном вышитом золотом платье. — Какая чудесная новость! Наш славный, стройный друг отправляется в поход и увенчает лаврами своё чело!.. Пью за успех его оружия!
С этими словами она взяла стакан, который налил для себя фельдмаршал, и залпом выпила его.
— О, взгляните-ка на это оружие! — с громким смехом воскликнула мадемуазель Бланш, нежная блондинка с голубыми глазами, томно глядевшими из-под длинных ресниц. — Взгляните на этот палаш! Он так велик, что им можно было бы уложить какого-нибудь первобытного великана!.. Бьюсь об заклад, что вражеская армия так же не сможет устоять против этого меча-кладенца, как этот цыплёнок — против моего ножа.
И она схватила поджаристую, аппетитно пахнущую птичку, искусно разрезала и с аппетитом принялась уничтожать её.
— А я уверена, — раздался звонкий голосок мадемуазель Доралин, хорошенькой, маленькой брюнетки с ярко-красными, задорно смеющимися губками, — что наш знаменитый паладин этим мечом загонит всех своих врагов в самое море, чтобы обитатели солёной стихии с таким же аппетитом могли закусить ими, с каким я примусь за эту превосходную сою!
И она так же уселась за маленький столик, выжала лимон на слегка поджаренную рыбу и так же успешно принялась уничтожать её, как Бланш — цыплёнка...
— Как это хорошо, что он ещё не всё уложил и оставил нам чем подкрепиться! — сказала мадемуазель Эме, молодая женщина с роскошными формами, большими, блестящими глазами и на удивление прекрасными жемчужными зубами.
После этого она без лишних слов придвинула к себе все блюда, до каких она только могла дотянуться, и стала по очереди знакомиться с их содержимым, отправляя всё в свой рот.
— Но, милые дамы, — полусмеясь, полусердито воскликнул фельдмаршал, — если вы будете продолжать таким образом, то ведь мне ничего не останется! Я знаю ваш аппетит... Если бы я ожидал вас, я велел бы приготовить завтрак на восемь человек. Но кроме того, — серьёзно продолжал он, — с вашей стороны совсем нехорошо, что мысль о разлуке со мной у вас, неблагодарных, не только не вызывает сожаления, а, наоборот, веселит вас: я ожидал, по меньшей мере, что бы хоть немного будете опечалены и прольёте несколько слезинок обо мне... Но вы не знаете, что вы теряете: в Петербурге нет другого такого повара, который мог бы так готовить ужины, как мой...
— Терять! Разлука? — спросила мадемуазель Нинет, снова наполняя свой стакан аликанте. — Я ничего не понимаю здесь! Мы вовсе не намерены расставаться с нашим великодушным защитником, соединяющим в себе всю мифологию: лоб у него Юпитера, рот — Аполлона, рука и меч — Марса и живот — Силена[5], — поддразнивая, прибавила она, садясь на ручку кресла, в котором сидел Апраксин, и кладя розовые пальчики на его плечо.
— Ты — злая ведьма! — гневно воскликнул фельдмаршал, серьёзно рассердившись на её шутку. — Ия запрещаю тебе делать сравнения, роняющие уважение к твоему благодетелю.
Мадемуазель Нинет склонилась к фельдмаршалу, прикоснулась губами к его лицу и покорным тоном, но с лукавым взором ответила ему:
— Я прошу прощения, но ведь моему разгневанному Юпитеру известно, что на самых благоухающих розах бывают самые колючие шипы.
— Нинет права, — воскликнула мадемуазель Доралин, переворачивая рыбу на другую сторону, — мы вовсе не думаем расставаться с нашим великодушным другом и его прекрасными ужинами; действительно мы знаем разные кухни в Петербурге, но лучшей, чем у нашего покровителя, нет.
— Ах, вы не верите? — качая головой, укорил фельдмаршал. — Но я на этот раз действительно серьёзно отправляюсь в действующую армию, на войну.
5