Мы решили свое путешествие домой проделать через Корею и Россию, так как Пекин после поражения Северной армии был практически отрезан. В отеле «Империал» журналисты и дипломаты рассказывали нам всякие ужасы о положении в Среднем Китае. Немецкий посол в Токио Зольф — жизнерадостный господин, с которым мы состояли прямо-таки в сердечных отношениях, — тоже настоятельно предостерегал нас от опасной поездки в китайскую столицу. Таким образом, нам пришлось отказаться от Пекина, который охотно посмотрели бы, и довольствовались Мукденом.
В действительности же древняя маньчжурская столица настолько впечатляюща, что заставляет забыть о том, что не смог посмотреть в Китае — особенно если его не знаешь. Китайский Мукден — отделенный от международных районов исполинской стеной — все-таки дает путешествующему предвкушение необыкновенного величия Пекина. Монументальная скромность императорского дворца и знаменитых гробниц Пе-Лин, расположенных за пределами города, и архитектура Мукдена таковы, что заставляют даже прибывшего сюда проездом понять, отчего Китай настолько сильнее и таинственнее своего вызывающе предприимчивого маленького соседа Японии.
Чунг-Чанг — наполовину китайский, наполовину русский; Харбин — на две трети русский, на треть космополитический коктейль; Красноярск — русский, Омск, Иркутск — русский, русский, русский… Сибирь была бесконечной и немыслимо жаркой. Солнце жгло, и водка жгла, но нам недоставало денег, чтобы купить столько водки, сколько мы бы охотно выпили. Поездка от Харбина до Москвы казалась нам в двадцать раз длиннее, чем от Манхэттена до Лос-Анджелеса. Курица в Омске стоила больше, чем роскошный обед на голливудском бульваре. Деньги у нас кончились посреди Сибири. «Мы умрем от голода!» — пророчествовал я мрачно. А Эрика, не менее удрученная: «Голод был бы не самое худшее. Но жажда!» Между тем наш ангел-хранитель и на этот раз опять проявил себя очень прилежным и изобретательным. Незнакомый попутчик, к которому мы обратились с отчаянным письмецом («Дорогой незнакомец!.. приобрели слишком много азиатских произведений искусства… загадочным образом оставлены на произвол обычно столь надежным банком… не будете ли Вы, ради Бога, так любезны выручить нас несколькими рублями… в Москве возвратим…»), оказался немецкими писателем Бернградом Келлерманом{178}, сочинителем «Туннеля», автором С. Фишера, старым знакомым Волшебника. Пришел конец всей нашей нужде!
Последним большим впечатлением путешествия была Красная площадь — почти пугающе великолепная в своей просторной простоте, с богатырскими кремлевскими стенами, цветными куполами собора Василия Блаженного и кубической конструкцией мавзолея, где мумия Ленина, хрупкий, нежный и все же могучий кумир, принимает преклонение нации.
…«Ну вот вы и здесь, дети!»
Это было родное звучание голоса Милейн. «Боже милостивый! — смеялась она. — Боюсь, вы выглядите чуточку смешно! Действительно, не как пара взрослых гуляк по свету».
«Я попрошу, однако! — Эрика была уязвлена. — Я выгляжу как довольно знатная дама в меховом капо».
«С тобой все в порядке», — сказал отец успокоительно. Было очень впечатляюще и трогательно, что он вопреки своему обыкновению прибыл к поезду, чтобы нас встретить. А это в одиннадцать утра — в его рабочее время!
На душе у нас было прямо-таки упоительно. Обе «крошки», Элизабет и Михаэль, предстали красиво наряженными, с большими букетами цветов. Они значительно выросли за время нашего отсутствия. Еще бы, ведь нас на было почти год…
«Ты сильно постарела! — сказал я Элизабет. — Полна достоинства, но морщиниста. My dear Miss Lucy, — добавил я таинственно, — you seem more tired than ever today!»[85]
Родители обменялись озабоченными взглядами, тогда как двое детей захихикали.
«И что же было прекраснее всего из увиденного вами в кругосветном путешествии?» — осведомился Михаэль пару минут спустя, когда мы удобно устроились в машине.
«Бернгард Келлерман!» — объявили мы с Эрикой в один голос.
Наши родители улыбались изумленно.
«А что еще? — допытывался Михаэль. — Что еще было прекрасного, кроме господина Келлермана?»
«Немного, — сказал я. И с великолепным и небрежным выражением: — Rien que la terre…»[86]
«Я же говорил тебе, — перешептывались крохи друг с другом. — Оба старшие стали какими-то странными! Теперь чудной Клаус говорит с нами уже по-японски!»
СЕДЬМАЯ ГЛАВА
В ПОИСКАХ ПУТИ
1928–1930
Все еще никакого направления? Все еще никакой программы? После стольких поездок все еще никакой цели?
Отнюдь: я попытался дать имя своему пристрастию, назвать свое наследие и свои обязательства. Европа! Эти три слога стали для меня воплощением красоты, достоинства, вдохновляющим стимулом, политическим вероисповеданием и морально-духовным постулатом.
Что такое Европа? Незначительный отрог азиатского массива, полуостров сложной структуры, названный именем финикийской принцессы. Она была похищена Зевсом, который, дабы ей понравиться, явился в обличье быка. Что за магическую искру несли они с собой — божественное животное и его восхищенная невеста, в своем упоительном путешествии на остров Крит? Семя олимпийского чудовища взошло в лоне королевской дочери, в освященной земле, земле Греции, оно расплодилось. Из священной почвы возникло чудо: рождение Запада.
Вот так и случилось на берегах Эгейского моря: маленький отряд атлетов и философов воспротивился неизмеримости Азии и Африки. Столь отважны и горды были эти люди, что провозглашали свой стиль жизни единственно достойным человека, единственно человеческим: не-эллинский мир слыл у них хаосом. Вне Греции было не что иное, как тьма, застой, молчание. Снаружи: мертвая страна, страна кактусов, недвижная и засохшая под свирепым солнцем, снаружи: удушливость и жестокость, культ тиранов, смертное дыхание пустыни. В Азии и Африке магические ритуалы и безмолвные страхи, жертвоприношения, величие могил. В Элладе же — élan vital, творческая нервозность, рождение личности.
В Элладе начало эпоса и трагедии, учреждение полиса на агонистическом принципе и педагогическом эросе; в Элладе мечта о совершенном человеке (не только дух его благороден, но и его тело, его жест); в Элладе мечта о свободе, воля к познанию, удовлетворение в дискуссии, в противоречиях, смехе, радостно-чувственный контакт между человеком и человеком, между людьми и богами.
Варварский мир застывает в окоченелой монотонности; Запад же преобразуется, изменяется и растет, усваивает все новые ритмы и идеи, омолаживает свою субстанцию в бесконечных метаморфозах и авантюрах. Эллада соединяется с Римом; новое образование, возникшее таким образом, римская мировая держава греческой культуры, воспринимает и несет откровение христианства. Из этого супружества — эллинский пафос свободы и красоты, подкрепленный римской любовью к порядку, освещенный радостной благовестью христианской любви к ближнему, — проистекает вечно действенный закон, фундамент западной культуры.
Если Европа и стала достойной любви и великой, то она обязана своим блеском этому двукратному наследству. Голгофа и Акрополь — гаранты европейской цивилизации, европейской жизни. Континент ставит на карту свое достоинство, даже свое существование, как только он отрекается и забывает этот двойной базис — Элладу плюс христианство.
Не отрекался ли и не забывал ли европейский человек довольно часто свою миссию? Он, кто должен был бы прийти как провозвестник свободы и милосердия, сделался бичом чужих рас, эксплуататором наций, бременем мира. Список его преступлений ужасающе длинен; у себя дома, как и в дальних краях, белый человек стал потребителем и совратителем, надсмотрщиком и врагом тех, кто здесь влачит жалкое существование и подневолен.
И все-таки и несмотря на все, история европейских злодеяний — леденящая кровь хроника войн и захватов, массового убийства, жадности, лицемерия — это опять же одновременно, парадоксальным образом, история расцвета, триумфального шествия европейского гения. Та самая Европа, которая несла за моря мучение и злодейство, приносила и свою освященно-творческую искру — возбудитель прекраснейших деяний, источник бесконечной надежды, вечного обещания. Если европейский дух с его неутомимо-неутолимым честолюбием растревожил и развратил пять континентов, то та же сила оказывалась все-таки достаточно изобретательной, чтобы одновременно произвести противоядие и исцеляющее средство.