И хитро-хитро так прищурился, глядя мне прямо в глаза.
– Знаете, – говорю, – Все фамилии, кроме Белобородько, явно где-то слышала. Но вспомнить – где и при каких обстоятельствах – увы, пока не получается.
Изо всех сил делаю вид, что правда из меня так и прёт во все стороны. И говорить стараюсь как можно более твёрдо, искренне. Самого корёжит, но виду не подаю и взгляд не опускаю. Может, и мог бы рассказать особисту всё, как на духу. Да только мои ответы вызовут целый ворох новых вопросов. И тут уже как повезёт. Ведь таким образом можно и до расстрельной стенки договориться. А проверять – ох, как не хочется. Поэтому упорно стою на своём – не помню, дескать, и всё тут.
В общем, расстались оба недовольные друг другом. Особист прямо сказал, что через несколько дней снова зайдёт. Так что вспомнить что к чему – в моих собственных интересах.
А я впал в состояние чёрной депрессии. В самом деле: что бы я сейчас не предпринял – однозначно вызовет интерес особистов. Расскажу правду – плохо. Совру – ещё хуже: начну путаться в показаниях – ещё больше сам себе нагажу. Частично вспомню – тоже опасно: могут посчитать, что вожу их за нос. Только полная имитация амнезии может дать мне хотя бы слабую тень защиты. Но и то лишь условно: больно уж наследила Ольга. А девчонка, умеющая воевать так, как не у всякого профессионального вояки получается – нонсенс. И значит – потенциально опасно, если не сказать хуже. В общем, куда ни кинь – всюду клин.
Медсанбат. Часть 2
Так и прошла почти целая неделя в тяжёлых раздумьях, перемежаемых кошмарными снами, во время которых ко мне приходили сгоревшие мертвецы. Укоряли. Просили. Обвиняли. Звали…
Смерти я не боялся – один раз уже умер. Пыток не боялся тоже – прошёл и через это. Память Ольги каждый раз преподносила пережитое в красочных подробностях – так, словно я сам это прочувствовал на собственной шкуре. Да не по одному разу. Больнее, чем было, мне вряд ли смогут сделать. Да и не думаю, чтобы органы пытали кого-либо. Ну, съездить по морде пару раз, если клиент “не колется” – ещё понятно. Хоть и не одобряю таких методов, но “на войне, как на войне”. Если от какой-нибудь вражины нужно срочно получить ценные сведения – “экспресс-потрошение” вполне применимо. Тут, как говорится, “не до сантиментов”: если от этих сведений зависит жизнь наших людей, я и сам бы не постеснялся надавить пожёстче. Не думаю, что ко мне применят такую степень допроса: для этого необходимо иметь стопроцентную уверенность в том, что Ольга – вражеский агент. Максимум – будут давить психологически. Плохо то, что пока не пройду “энкаведешный фильтр”, ни о какой дальнейшей борьбе с фашистской нечистью речи идти не может.
Поэтому была лишь досада на то, что обстоятельства не позволяют заняться сокращением поголовья фрицев. И это настолько выводило из себя, что стало практически “идеей фикс”[12].
Бесили даже не сами фрицы, а невозможность рвать их на части, грызть им горло, душить и убивать миллионами разных способов.
Порой сам дивился собственной кровожадности. Но приходила ночь, а с ней – сгоревшие мертвецы. И степень жажды убийства взлетала просто до небес.
Даже частенько заходившая Анютка как-то заметила, что желательно перевести меня куда-нибудь в другое место, чтобы другие раненые не слышали диких воплей по ночам. Тут своих таких же хватает, но единственная контуженная девушка уж очень сильно выдаётся своими вокальными данными: такого зубовного скрежета, стонов и воплей в духе “всех порву, сама останусь”, никто отродясь не слыхивал. Похоже, моя кровожадность уже стала в медсанбате притчей во-языцех. Как понял, некоторые раненые меня даже побаиваться начали: такая концентрация ненависти к фрицам, пожалуй, мало у кого из местных встречалась. Да, ненавидеть гадов – ненавидели. Но это чувство ограничивалось обычными человеческими эмоциями, которые вполне поддавались управлению и их можно было контролировать.
Моя же ненависть оказалась такой концентрированной, что буквально давила на всех чуть ли не на физическом плане. Спасало лишь то, что обращена была, в основном, лишь против эсэсовцев. Для меня теперь форма со знаком молнии стала ассоциироваться с чем-то настолько мерзким, что вызывала только одно желание – любыми способами избавить землю от этой скверны. Я даже сам себя опасаться начал. Точнее, того, что в порыве неконтролируемых чувств сотворить могу.
Очень показательным стало одно странное происшествие. Где-то на пятый день своего “заточения” я уже стал потихоньку подниматься и ходить по палате, вовсю знакомясь с её обитателями. Поняв, что могу вполне сносно передвигаться на своих двоих и при этом не падать в обморок, упросил Пал Палыча устроить мне помывку в бане. Благо, в деревне с этим был полный порядок. По идее, военврач должен был послать меня далеко и надолго. Ибо не время ещё – организм слаб. Но не послал.