Людвисгбург-шлосс громаден, тем и страшен. Изучить все его галереи и закоулки, не говоря о бесконечных подвалах, одиннадцатилетней девочке не под силу. Но здешний дом совсем невелик. И может быть, окажется нестрашным. Снаружи он чопорный, будто затянут в мундир. Все «отели» площади Вандом такие, похожие на выстроенных в каре гвардейцев. Странно жить не во дворце и не в замке, а в hôtel. Так же называют дома для путешественников, где сдают комнаты кому угодно, на короткий срок. Но это для обыкновенных людей. Кортеж кронпринца Вюртембергского по дороге из Штутгарта в Париж, конечно, останавливался только в шлоссах и шато. Что там может быть интересного?
Здесь же только три этажа и мансарда. Лотти никогда не жила и даже не бывала в столь малюсеньком жилище. Такое можно исследовать, а исследованное становится понятным и, стало быть, неопасным, в чем и заключается цель науки, как написано в учебнике по натуроведению. Там же говорится, что все субстанции имеют химическую формулу. Формула Несчастья: Н = О + С, где О — одиночество, а С — страх.
Надо понять, где он обитает в этих стенах. И потом обходить нехорошие места стороной.
Начать с тесной, совсем не парадной мансарды, где находятся спальни принцесс и комната мадемуазель Бурде, а также каморки для прислуги. Изучить это невеликое пространство, потом, убедившись, что здесь бояться нечего, разведать нижние этажи.
Из утопленного в скошенной стене окна было видно только железные крыши и кирпичные трубы, из них в небо тянулись дымы — серые, где топят дровами, и черные, где топят углем. Это и есть Париж, никакого другого Парижа не увидишь, потому что maman всегда задергивает каретные шторки. Она не любит яркого света и боится наткнуться взглядом на что-нибудь вульгарное.
Девять часов утра. До первого урока, закона Божьего, полчаса. На такой маленький дом должно хватить.
Обычно в это время в комнату приносят завтрак, но вчера вечером мадемуазель Бурде рассердилась за плохо выученные гаммы и, как обычно, наказала голодом. Это лучше, чем было в Людвигсбурге, где прежний учитель герр Финек больно бил линейкой по пальцам. Он был злой, а мадемуазель Бурде просто суровая, это намного лучше. За ужином она нарочно вышла из малой столовой первой, чтобы Лотти имела возможность спрятать в карман кусок хлеба. И сейчас, крадясь по коридору в атласных туфельках, девочка откусывала от ломтя.
Перед соседней дверью, где поселили младшую сестру, принцесса не задержалась. Оттуда доносился звонкий картавый голосок Паулины:
— Извольте говолить на фланцузском, судалыня, вы плиехали в Палиж! А вы, Клалисса, делжите осанку, как подобает глафине!
Кормит завтраком своих кукол. Все время с ними разговаривает, шепчется, одних хвалит, на других обижается. И никто ей не нужен, чары Дракона Солитюда на нее не действуют. Но у Паулины наверняка есть какой-то собственный дракон. Он есть у всех принцесс.
Из комнаты мадемуазель, тоже как обычно, звучала музыка. Паули сразу по приезде распаковала своих Гризельд, Кларисс и Лорелей, а госпожа Бурде не успокоилась, пока слуги не притащили под крышу ее пианофорте, по которому швейцарская alte Jungfer8 так тосковала в дороге. Лотти ненавидела музыку еще больше, чем вышивание и танцы. Принцесс нарочно учат только тому, что доставляет страдания — чтоб ты чувствовала себя бездарной, безрукой и безногой.
Поморщившись, девочка прошла дальше. Паули и мадемуазель Бурде — это знакомо, неинтересно.
Иное дело — новые слуги. Они жили в глубине коридора, пять дверей с одной его стороны, пять с другой. Первая дверь слева была приоткрыта, в ней кто-то жалобно всхлипывал и звучал еле слышный ласковый голос. Лотти заглянула в щелку, подсмотрела, как лакей утешает свою дочь и вдруг очень-очень захотела быть не принцессой, а самой обыкновенной девочкой, пускай даже служанкой, но только чтоб кто-нибудь добрый, заботливый, родной обнимал, утешал, гладил по голове, говорил что всё будет хорошо.
Но человек не выбирает своей юдоли, говорит мадемуазель Бурде, а влачится по ней, не гневя Господа сетованиями. Не стала сетовать и Лотти, повлачилась дальше, однако больше ничего примечательного в мансарде не обнаружила. Остальные двери были закрыты и молчаливы.
Узкая и скрипучая лестница с дубовыми ступенями вела вниз, на этаж, где находились апартаменты maman. Пожалуй, слово «апартаменты» было слишком пышным. Это в Людвигсбурге маменька занимала целое крыло, а здесь всего две комнаты: по левую руку салон, по правую — будуар.