Успокоившись, Лотти заглянула налево, в кабинет.
Там всё было уже почти устроено. Камердинер Зюсс заканчивал расставлять в стеллажах охотничьи ружья, вдоль противоположной стены в ряд стояли курительные трубки с длинными чубуками и узорчатые турецкие кальяны, а на самом почетном месте висели подушки с батюшкиными орденами и двухуголки с плюмажами. Papá был почетным генералом трех армий: вюртембергской, прусской и российской.
Что ж, в бельэтаже опасности были привычные. Посмотрим, что внизу, в rez-de-chaussée.
Теперь лестница стала широкой, а ступени мраморными и очень высокими. Давеча, когда приехали и поднимались из вестибюля, Паули с трудом карабкалась своими ножонками, и маменька говорила ей: «Не задирайте так юбку, Паулина, это неприлично».
Вниз-то сбежалось легко, hopp-frosch9.
Ах, как здесь было красиво! Почти как в Ноейс-Шлоссе! Конечно, там намного просторней, а тут только одна зала — одновременно и гостиная, и столовая, но зато какие великолепные зеркала, какие канделябры, как сверкает инкрустированный пол! Батюшка вчера сказал матушке: «Парадный этаж тут вполне приличен, достоен моего положения. А что наверху, никто не увидит. Пляс Вандом — лучший адрес в Париже. В соседнем отеле резиденция первого королевского министра герцога Ришелье».
Двое слуг, мужчина и женщина, которых Лотти раньше не видела, снимали с кресел полотняные чехлы. При виде принцессы служанка сделала книксен, лакей поклонился: «Altesse…»
— Я просто посмотреть, — сказала Лотти. — Не обращайте на меня внимания.
Они продолжили заниматься своим делом, а принцесса прошлась вдоль стен, любуясь картинами. Живопись — не музыка. Всегда понятно, что изображено на картине. Вот Пан и нимфы, вот Медуза Горгона тщетно страшит Персея, вот Одиссей с Цирцеей, вот Купидон лобзает Психею. Лотти любила понятное, а о чем сонаты и сюиты можно только догадываться, и что-то поднимается в груди, а названия этому нет, отчего становится тревожно. Будто в тебе начинает шевелиться некое иное существо, и кто знает, на что оно способно.
На еще не расчехленной couchette слегка колыхались складки ткани, будто колеблемые ветром, однако сквозняка в зале не было. Заинтригованная, Лотти подошла и приподняла полотно.
Из-под него выскочили и кинулись врассыпную стремительные серые тени.
Мыши! Много!
Подавившись криком, девочка впрыгнула на кушетку и лишь там, уже в безопасности завизжала.
Мышей он боялась люто, до судорог. Юркие, зловещие существа были из подземного мира, куда не проникает свет, где тлеют мертвые кости и таится всякая скверна.
В Людвигсбурге было много жуткого, но мыши там не водились. То есть когда-то в прежние времена они кишмя кишели, как во всех старых дворцах и замках, но бабушка тоже не выносила мерзких грызунов. Она привезла со своей родины, из Англии, кошек, они расплодились и бродили повсюду. Из-за этого в Людвигсбурге неприятно пахло и можно было по неосторожности наступить в то, что остается от кошек, но лучше уж это чем мыши.
— Не бойтесь, ваше высочество, они попрятались. Пока мы здесь, не вернутся, — сказал лакей, протягивая руку. Но Лотти не хотела спускаться. У нее отчаянно колотилось сердце. — Их тут пропасть, ваше высочество. Из погреба лезут.
— …Я… не буду… здесь… жить, — еле выговорила принцесса. — Если я у себя в комнате… увижу… это, я умру…
— Не увидите. Наверх мыши не добираются. Видели, какие высокие на лестнице ступеньки? По пятнадцать дюймов. Нарочно, чтоб мыши не могли впрыгнуть. А тут внизу — да, самое ихнее раздолье. Из погребов лезут. Но, как я уже сказал вашему высочеству, они от шума прячутся. Эти, видно, не успели, когда мы с Лизеттой вошли.
Немного успокоившись, Лотти спрыгнула на пол и скорее кинулась назад, к лестнице с ее превосходными высокими ступенями. Решила для себя, что впредь, выходя из дому или, наоборот, возвращаясь с улицы, будет проскакивать через переднюю, не глядя по сторонам, очень быстро.
Вот самое нехорошее место в новом обиталище и определилось. Осмотр дома окончен. Пора возвращаться наверх. Сейчас начнутся уроки.
Мадемуазель Бурде была старая дева, по-настоящему старая, лет сорока или пятидесяти. Лотти еще не научилась разбираться в оттенках пожилого возраста. У женщин он начинается много раньше, чем у мужчин, потому что — так говорила бабушка Матильда — мужчина подобен фрукту, а женщина цветку. Цветы увядают быстро, к тридцати дама уже напоминает засушенный бутон, еще быстрей отцветает не вышедшая замуж барышня.