Но приобщиться к société у Лотти не получилось. Для сверстниц она была «Mademoiselle Grands Airs11» с собственной комнатой и горничной, да немка, да еще освобожденная от черной работы. Пансионерки, согласно заветам Жан-Жака Руссо, должны были обслуживать себя сами.
Госпожа Геру вошла в большую комнату с низким потолком — шесть железных кроватей с одной стороны, шесть с другой, — девочки вскочили, склонились в низком книксене.
— Это Шарлотт де Вюртемберг, которую вы впрочем знаете. Теперь она будет жить здесь, — вот и всё, что сказала начальница.
Потом, подумав, прибавила, обращаясь к девочке с небрежно заколотыми блекло-серыми волосами (опущенного лица было не видно):
— И глядите у меня, графиня. Без фокусов. Если что — спрошу с вас.
Мадам вышла, девочка, которую она назвала «графиней», распрямилась и оказалась Жозефиной Вальтэр, предводительницей бедных бонапартисток-«аристократок». Эту остролицую, веснушчатую, вечно с кем-то бранящуюся скандалистку Лотти всегда обходила стороной. Вальтэр же за все время не сказала принцессе ни единого слова, лишь кидала неприязненные взгляды. Про себя Лотти называла ее «Грызунья» — Жозефина носила в кармане кулек с сахаром и всё время им хрупала, любила сладкое.
Ничего не произнесла она и теперь, лишь молча кивнула на кровать около самых дверей, и отвернулась к остальным, будто Лотти здесь и не было.
— Ни пули, ни ядра, ни сабли моего отца убить не могли, — продолжила Грызунья рассказ, очевидно прерванный появлением начальницы. Девочки внимательно слушали, не обращая внимания на новенькую. — Он был много раз ранен, весь в шрамах, за это солдаты прозвали его Notre Balafré12, но из всех боев и сражений он возвращался живой.
Грызунья была дочерью знаменитого кавалерийского генерала, графа империи. Полностью ее звали Жозефина-Наполеона, о чем она с вызовом всякий раз говорила учителям, когда те называли ее только первой половиной имени. Потому-то мадам Геру и обратилась к ней по титулу, не желала попадать в конфуз. Упоминания об «узурпаторе» в пансионе были под запретом.
— …Отца сгубила подлая и коварная страна Россия. Сто раз наши герои громили и обращали в бегство русские полчища, одержали победы во всех битвах, сожгли дотла их главный город Моску, которую русские трусливо сдали без боя. Но пришла страшная скифская зима, когда земля замерзает и превращается в лед. Сначала погибли лошади, потом стали падать люди. Отец подорвал здоровье, заболел и умер. Обожавшие его солдаты доставили тело на родину. Теперь оно в Пантеоне…
— Мой дядя тоже был в Великой Армии и не вернулся из России, замерз там в снегах, — сказала полная, некрасивая девочка, фамилию которой Лотти еще не запомнила — на уроках толстушка всегда помалкивала. — Ужасная страна. Непонятно, как там живут люди.
— А они не совсем люди, Софи. Во всяком случае не такие люди, как мы, — повернулась к ней Жозефина-Наполеона. — Я видела русских как тебя сейчас. Когда они захватили Париж, в нашем особняке — а у нас был большой и красивый дом на Елисейских Полях — без спросу поселился принц Константен, брат их царя Александра. Русские опустошили весь наш винный погреб. Напиваясь допьяна, они стреляли из пистолетов по картинам и рубили саблями мебель. А принц был кругломордый и курносый, похожий на свинью. Это русская кровь, они там все такие.
— Загадочная нация, — молвила Эжени Ридо, отличница. — Про них много веков, со времен Геродота, ничего не было слышно, а потом они полезли в Европу, будто гунны, и теперь все только о них и говорят. А толком никто не знает, что такое Россия и чего от нее ждать.
Лотти решила: вот момент, когда я могу показать себя в выгодном свете. Ей было что рассказать про Россию.
— Русский принц Константин — сын нашей вюртембергской принцессы Софии-Марии-Доротеи, это сестра моего деда короля Фридриха. Я многое знаю о русских, мне рассказывал о них papá…
Обратить на себя внимание ей удалось. Все оглянулись.
— Знаем, — презрительно перебила Вальтэр. — Император сделал ваше паршивое герцогство королевством, а в тринадцатом году вюртембержцы отплатили за это изменой и переметнулись к врагу. Ваш папаша служил русским дикарям. Вы дочь предателя! Не разговаривайте с ней, девочки. Считайте, что ее нет. Там, в углу для нас — пустое место. А кто скажет немке хоть слово, та мне больше не подруга.