— Какие же тут финские части?
— Говорят, Выборгская офицерская школа, шюцкоровские части.
— Когда же нам приказано двигаться?
— Завтра.
— Значит, надо будет заново рыть землянки? Ну, что ж, придется поработать…
— Ну, ясно, — улыбнулся комбат. — Возьму с собой на рассвете бойцов и поеду место отыскивать. А ты к отъезду готовься. Эх! и комиссар же у меня золотой, — раскатисто засмеялся он и похлопал комиссара по плечу.
На рассвете небольшая колонна машин двинулась к городу и остановилась под горкой, у высокой белой церкви. Отсюда виднелся весь городок, дома на острове и застывшая ширь Ладожского озера.
Водители спешно взялись за работу. Привычка вечно передвигаться с места на место, вечно быть в движении сказалась и на этот раз.
Но работа не спорилась. Земля промерзла, лопаты ударялись о скалистый грунт.
Комбат стоял рядом и ругался про себя.
— Нет, дело так не пойдет. Точно!
Позвав шофера Николая, комбат залез в машину. Хоть лопни, но помещение нужно найти. Он долго и безрезультатно мотался по городу, потом приказал Николаю свернуть на окраину. Машина шла лесом по узкой дороге. Иногда среди деревьев справа мелькала застывшая Ладога. Вот позади остались последние домики. Николай затормозил, но комбат так глянул на него, что он снова дал газ.
Комбат упорно смотрел вперед. Разве в этом проклятом лесу можно что-нибудь найти? Но он не возвратится, пока не объедет всю округу.
Влево отходила небольшая просека. Снег лежал пушистой пеленой, на нем не было никаких следов.
— Сюда! — буркнул комбат.
Машина продвинулась еще немного вперед и застряла в снегу.
— «Не выйдет», — с досадой подумал комбат и выскочил из машины. Ноги по колена завязли в снегу. «А все же это, повидимому, заброшенная дорога», — решил он.
За поворотом сквозь заснеженные ели неожиданно мелькнул красный забор. За ним показался такой же красный большой барский особняк со службами, сараями и многочисленными дворовыми пристройками.
Слева через застывшую речушку перекинулся мост, а за ним среди елей темнела покривившаяся банька.
Дом был пуст. Повидимому, после того, как его бросили хозяева, туда никто не заходил. Только кое-где в окнах были выбиты стекла. Когда комбат открыл дверь, в прихожей зазвенели прозрачные стеклышки люстры. Из длинных коридоров и больших комнат пахнуло холодом и затхлостью. На полу валялись платья, белье, какие-то тряпки, посуда, разбросанные письма и документы. Грудами лежали книги в дорогих золоченых переплетах. В коридоре стояло открытое пианино с густым слоем пыли на клавишах.
— Тысяча и одна ночь! — сказал комбат. — Обоснуемся здесь. Точно! — Закрыв дверь, он вышел на крыльцо, к которому уже успела подъехать машина. — А ну, как тебе нравится? — спросил он Николая и, не дождавшись ответа, громко засмеялся: — Вот здорово! Прямо как из-под земли вытащили. Ну, прямо, тысяча и одна ночь.
А наутро машина за машиной проехали по просеке и разместились недалеко от дома за старым финским кладбищам, в небольшом сосновом лесу. Люди взялись за ремонт машин. Дом ожил. Водители с ведрами воды бегали от реки, мыли, скребли и чистили большие неуютные комнаты.
Комиссар проснулся рано утром и сейчас же посмотрел на кровать Чарухина. Но она опять была пуста. Что могло случиться с колоннами? Одну он послал с лейтенантом Максименко третьего дня в местечко Уомас за боеприпасами, вторая ушла в Лодейное Поле за мукой и горючим. В выпечке хлеба был небольшой перебой. Паховцы[2] слишком поздно сообщили о том, что мука на исходе. С горючим дело обстояло еще хуже. Срочно вызывали в дивизию. Комиссар дивизии Гвоздев приказал быть лично, доложить о количестве подвезенных запасов.
Еще вчера утром комбат выслал навстречу колонне с горючим Чарухина. Но и он куда-то пропал. Если бы не вызов в дивизию, комиссар сам поехал бы проталкивать застрявшие машины.
Захватив приготовленную штабом сводку, он уселся в машину.
За ночь выпал снег, густо запорошил дорогу, и «эмка» медленно шла, сползая из одной обочины в другую. Со стороны дивизии глухо доносился артиллерийский гул.
Когда комиссар подъехал к расположению дивизии, артиллерийский гул смолк. Только где-то впереди время от времени слышался сухой треск финских автоматов и густой стук «максимов».
Дивизия раскинулась большим, широким лагерем в лощине, которую со всех сторон обступили высотки. Около землянок горели костры. Поблизости стояли походные кухни: густой пар валил из-под неплотно привинченных крышек, далеко разнося запах лука и вареного мяса.