— Здесь тоже нету, — сообщил второй, вылезая из-под кровати. — Нигде нет, ни под матрацем, ни в шкафу…
— Где эта чертова хроника? — домогались настойчиво.
— В этом доме ее нет и не было, клянусь! — Я поднял руку.
— Пока нечего клясться, вот в суде придется. Куда же она подевалась?
— Я спрятал ее среди папок в замке. А что там творилось, сами знаете не хуже меня… Из ящиков все повывалили, рвали в клочья, топтали, выбрасывали в окна…
— Сегодня уже все бумаги собирают до последнего клочка. Если осталась в замке, то мы вашу Книгу заполучим.
Были похожи друг на друга, как братья: мрачные физиономии, уныло висящие носы, узкие губы. Одетые в серое, они легко исчезали в толпе, а по-моему, в них на первый же взгляд угадывались сыщики. Не похожие на бульдогов, по-своему даже напоминавшие людей, они выделяли запах лежалых актов, копоти погашенной свечи, терпкого пота, ибо, выслеживая, постоянно гоняясь за кем-то, они сами, как и их жертвы, уставали смертельно. Такова работа, а они не только привыкли к ней, но и полюбили. Мне милостиво разрешили наскоро перекусить. Старушка засуетилась, им тоже кое-что перепало, и обошлись без спешки.
— Возвращайтесь скорее, у меня обед ровно в полдень. Мы обе вас ждем. Иди ко мне, мое сокровище. Пан к нам вернется, Гагуня, обязательно вернется… — обращалась она к невидимой собаке. — Закройте, пожалуйста, калитку, а то она опять куда-нибудь убежит.
Сыщики недоуменно уставились на старушку, однако просьбу выполнили.
— Где же у нее этот пес? — спросил первый, положив мне на плечо руку — словно багром зацепил.
— Собака несколько лет назад закопана под кустом жасмина.
— Старуха немного того, да? — Он повертел пальцем у виска. — Если у нее есть справка, что она сумасшедшая, — никакой суд ей не грозит.
— Лихая бабка, — прицокнул с признанием второй.
Мы шли пустынными улицами в такой густой темноте, словно пробирались через дымоход, забитый сажей. Над кладбищем небо истекало кровью, ночь уходила, оставляя кровавые следы. Сорвалась стая воронья, тяжело полоща крыльями, птицы мерзким карканьем требовали падали, а скорее всего, повешенных, кому народ готовил болташку. От утренней свежести пробирала дрожь, меня охватила тревога: что-то недоброе уготовила мне новая власть.
— Куда вы меня ведете?
Не ответили, только прибавили шагу. Мы направились к рыночной площади, к месту казни.
— Да в ратушу, — милостиво зевнул шедший за мной — караулил, не пустился бы я наутек. Дома закрыты наглухо, город спит, куда уж тут побежишь, а они знают любой переулок…
— Что ты с ним лясы точишь? — возмутился первый. — Придет время, сам догадается. Пусть бы попотел со страху, перебирая свои провинности. Помягчел бы. Смотришь, и нам легче.
Ратуша? Значит, я предстану перед новыми людьми. Меня выслушают, отнесутся справедливо к нашему путешествию и поймут, почему я в Блабоне. А вдруг власти сменились, а следствие, начатое Директором, продолжается? И чего еще хотят от меня? В чем могут обвинять? Нелегальный переход границы? Прежние были против короля, и эти тоже хотят сами поцарствовать, страной поуправлять досыта. Ни тем, ни другим я не нужен. Одно только беспокойство от меня. И король не признал своим сторонником.
А может, открыть им глаза на то, что король никому не помеха? Даже сподручней с ним — есть на кого вину валить. Незаметненько подвоспитать, начав с малого, приучить их к чувству долга. Король не крадет — обокрал бы самого себя, если бы из казны то да се подхватывал, коли уж ключ у него. И высокий совет постоянно на руки ему смотрит — не прилипло бы чего, хоть в покорности эти руки целует. У короля один долг: служить народу. Обеспечить мир и сытость. И еда чтоб не хуже была, чем у самого на столе. Под шелковой ли жилеткой с перламутровыми пуговками или под кожаным фартуком кузнеца, брюхо равно вместительно и об одну и ту же пору есть просит — когда Эпикур вечерю трубит с башни.
Так обдумывал я свою речь к новым судьям. Верил, что мне удастся их убедить, что перестанут хмуриться и прикажут меня выпустить.
Шаги глухо отдавались на пустой улице. Заиндевевшие камни скользили, кто-нибудь из нас поминутно спотыкался и шарахался о стены дома, оба агента отвратительно ругались. Ругательства выражали профессиональный уклон: „Ты, преамбула! Колофон ты, колофон[5]! Чтоб тебя параграфом скрючило! Вот чертов скоросшиватель! Чтоб тебя продуло — захрипишь фаготом! Чтоб тебе „малыша“ дверьми прищемило!“ (имелся в виду мизинец, а не малолитражка „фиат-126п“). „Ты, пернамбулька!“ (житель Пернамбуку[6], олицетворявший, по-видимому, увальня). Другой выдавал руганью свое крестьянское происхождение: „Ты, трухлявый дождевик! Ты, коровья лепешка! Подамбарник! Песий хвост!“
5
В рукописных и старопечатных книгах — текст на последней странице, содержащий название книги, сведения об авторе.