22 ● Чудеса на десерт
Выбором официальной резиденции Набата, как и многим другим в его жизни, занимался курат Мендоса. Вернее, как-то на собрании высокопоставленных куратов Мендоса выдал Грейсону целый список заранее одобренных жилищ.
— Твои авторитет и известность растут, а значит, нам нужно укрепленное здание, которое в случае чего будет легко защитить. — Тут Мендоса показал ему документ, похожий на школьный тест с ответами. — Приверженцев у нас становится все больше, и мы получили достаточно средств, чтобы приобрести любое из обозначенных здесь мест.
Вот из чего предлагалось выбрать:
А) массивный каменный собор,
Б) массивный каменный вокзал,
В) массивный каменный концертный зал, или
Г) уединенное каменное аббатство, которое при иных обстоятельствах могло бы произвести впечатление массивного, но по сравнению с прочими альтернативами довольно скромное.
Последнюю альтернативу Мендоса включил в список, чтобы удовлетворить куратов, склонных к аскетизму. И Набат, в насмешку над торжественностью момента, сценически благостным жестом указал на единственный неправильный ответ — на аббатство. Частично потому, что для Мендосы это был самый нежелательный вариант, а частично потому что аббатство Грейсону, как ни странно, понравилось.
Здание, расположенное в парке на узкой северной оконечности города, изначально было музеем, которому специально придали вид старинного монастыря. Архитектор даже не догадывался, что замысел окажется настолько удачным, что его творение и правда станет монастырем. Народ назвал его Клойстерс[11].
Старинные гобелены, некогда украшавшие стенки аббатства, перекочевали в какой-то другой музей, посвященный искусству Эпохи Смертности, а вместо них появились другие — новые, но сделанные под старину, с тонистскими религиозными мотивами. При взгляде на них создавалось впечатление, будто тонизму никак не меньше тысячи лет.
Грейсон жил здесь уже больше года, однако, каждый раз, возвращаясь в эти стены, не чувствовал, что приходит домой. Возможно, потому, что он в такие моменты еще оставался Набатом, облаченным в тяжелые вышитые одежды. Только добравшись до своих личных покоев, он мог снять их и снова стать Грейсоном Толливером — пусть лишь для себя самого. Все прочие всегда, независимо от облачения, видели в нем Набата.
Он постоянно твердил слугам, чтобы те не относились к нему с чрезмерным почтением, достаточно и простого уважения, но уговоры ни к чему не приводили. Все эти люди — правоверные тонисты, прошедшие тщательный отбор, — оказавшись на службе у Набата, смотрели на него как на божество. Когда он проходил мимо, они отвешивали земные поклоны, а когда он требовал прекратить это, впадали в экстаз — их укорил сам Набат! Ну что ты с ними будешь делать?! Как бы там ни было, они вели себя лучше, чем фанатики, — те дошли до такой крайности, что даже получили новое имя. Их теперь называли свистами. Свистящие согласные — это ведь такие отвратительные, режущие слух звуки!
Единственным убежищем от всеобщего обожания было общество сестры Астрид. Та хоть и питала глубокое убеждение, что Набат — пророк, не обращалась с ним как с богоравным. Однако она считала своей миссией вести с ним душеспасительные беседы, чтобы подвигнуть Набата открыть струны его души истине тонизма. Вот только терпение у Грейсона было не беспредельным, выдержать такое количество рассуждений о Вселенской Гармонии и Священных Арпеджио он не мог. Он бы с удовольствием ввел в свой внутренний круг какого-нибудь не-тониста, но Мендоса противился этому.
— Ты должен быть осторожен с выбором друзей, — внушал ему курат. — Серпы ополчились на тонистов, выпалывают все больше и больше, и мы не знаем, кому можно доверять.
— Грозовое Облако знает, кому можно, а кому нельзя доверять, — возражал Грейсон, чем еще больше сердил курата.
Мендоса работал не покладая рук. В бытность монастырским куратом он любил посидеть в тишине и поразмышлять, но сейчас его предпочтения изменились. Он снова превратился в гуру маркетинга, каковым был до обращения в тонизм. «Тон поместил меня там, где я был нужен, и как раз в момент, когда я был нужен, — сказал он однажды. А потом вдруг добавил: — Возрадуемся же!» Грейсон никак не мог понять, говорил ли курат искренне. Даже во время религиозных служб Грейсону постоянно казалось, будто Мендоса все свои «Возрадуемся же!» сопровождает подмигиванием.
11
Клойстерс (Cloister (англ.) означает «монастырь») — филиал Метрополитен-музея в Нью-Йорке, в северной части Манхэттена. Посвященный искусству и архитектуре средневековой Европы, музей, открывшийся в 1938-м году, выстроен в виде средневекового монастыря.