Ожидание гостя мешало творчеству. «Чуть только распишешься, он, красавец, придет, надо будет спрашивать его о здоровье и делать вид, что очень интересуешься. Зачем я его позвала?» – с досадой подумала Надежда Ивановна. Она пересилила себя – нельзя терять время, – снова взяла перо и стала править конец главы: «Все было объято оранжевым пожаром осени. Под ногами как-то тяжело вздыхали лужи. Евгений Горский вошел в мастерскую. «Еремеич! – светло сказал он. – Нынче выпустим шестьдесят первый. Будем соревноваться, старик. Небось, работаем на оборону, на оборону нашей советской страны!» – «И то будем, Евгений Евгеньевич, – ответил Еремеич, – мы тоже кой-что понимаем, чай, недаром прошли гражданскую». – «Небось, Царицына не забыл, браток?» – «Не такой был переплет, чтоб забыть!..» Недобрый огонек вспыхнул в стальных глазах стоявшего у мотора Карталинского».
С Карталинским дело не ладилось. Человек, выдающий иностранным фашистам и белогвардейцам тайны авиационного производства СССР, очевидно, никакого снисхождения не заслуживал и не мог рассчитывать на снисхождение. Значит, высшая мера? Но применять высшую меру Надежде Ивановне не хотелось. Прежде всего, описывать расстрел нельзя: не напечатают. Надя и не знала в точности, как и где производятся расстрелы; слышала только передававшиеся шепотом рассказы о «корабле смерти», о «черном вороне» – вероятно, устарелые. Да и неприятно описывать казнь, хотя бы казнь диверсанта и вредителя. «Дать десять лет? Нет, за это десяти лет никогда не дадут…» А главное, человек со стальными глазами был не так уж отвратителен Надежде Ивановне: ей было жаль Карталинского.
Надя погрешила против совести: тему выбрала отчасти с расчетом на то, чтобы легче было устроить. Женька, работавший в одном из московских журналов, посоветовал прислать редакции на выбор два рассказа: «Который лучше понравится, тот и поместим» (Надежда Ивановна, конечно, понимала, что «поместим» было сказано для большего величия вместо «поместят»). Он дал еще совет – пусть хоть один из рассказов будет о вредительстве: «Если о вредителях и диверсантах, то нам трудно отказать, тут, понимаешь, запятая». Это не очень понравилось Наде: ее первый рассказ был просто о любви, об одной истории, случившейся с молодой, очень красивой советской девушкой, служившей по дипломатическому ведомству за границей. Сюда никак нельзя было прицепить вредителей и диверсантов.
Второй рассказ пришлось написать иначе. Впрочем, это тоже была история молодой, очень красивой советской девушки, и тоже история любовная, однако на фоне диверсии и вредительства. Действие происходило на авиационном заводе. Надя никогда в жизни авиационных заводов не видела, но на одном из них служил Василий Васильевич, молодой инженер, приславший из Москвы милое письмо – «объяснение в любви не объяснение в любви, а так вроде». Он был портретно изображен под именем Евгения Евгеньевича (Евгений было любимое имя Надежды Ивановны); только глаза были другие, черные, чтобы никто из читателей не догадался, а если догадается сам Василий Васильевич, то ничего, пусть. Евгений Евгеньевич был инженер-летчик. У Нади возникли сомнения: бывают ли инженеры-летчики? Может быть, сами инженеры никогда не летают? Однако для интриги это было необходимо: именно во время полета в душу Евгения Горского закрадывалось страшное подозрение.
«Все-таки что же это с Вислиценусом?» – подумала Надя с недоумением. На столе был приготовлен чай, не санаторский, а собственный. «Детка, они за тэ-комплэ[186] берут двенадцать франчей с рыла, – объяснил Надежде Ивановне Кангаров, в тоне которого чувствовалось уважение к людям, умеющим так драть, – а за рюмку дрянного порто – десять!» Она приняла это к сведению. Вдобавок не хотела, чтобы угощение ее гостя было поставлено в общий счет, хотя Кангаров предоставил ей полную свободу: «Лопай, дитя мое, что хочешь. Захочешь птичьего молока – требуй!» – ласково-отечески говорил он. Птичьего молока в санатории не было, а чай был неважный: поджаренный хлеб с маслом – «за версту слышно, как жуешь», – лимон, молоко и в умеренном количестве печенье. Надя все сделала на свои деньги, очень хорошо и без больших затрат. Утром съездила в Париж, купила обыкновенный pêté[187] вместо страсбургского пирога, красную икру вместо зернистой и баниульс вместо портвейна – «выдам за портвейн, не такой уж он знаток, не разберет». На круглом столе стояли графин, торт, сандвичи трех сортов (третий был специальностью Нади: что-то сложное, неясное, увенчанное кусочком томата). Право заваривать чай было ею молчаливо завоевано под предлогом, что она пьет чай по-русски. «Ох, недоволен управляющий: косится на наш чайник», – сказала в первый раз Надежда Ивановна. «Пусть этот вор и мошенник перекосит свои бесстыжие глаза», – возмущенно ответил Кангаров-Московский.