Они выбрали стол в углу. Тамарин сел на скамью, его спутники заняли стулья по другую сторону стола. На третий стул телохранитель положил один из своих пистолетов, поставив в углу винтовку. Вторым пистолетом он пользовался, как певица розой или платочком во время исполнения романса, чтобы занять руки.
– А вы бы спрятали оба пистолета, опасности пока никакой, – благодушно посоветовал ему Тамарин. Юноша смущенно улыбнулся. Немец развернул свой перевязанный кулек, вынул хлеб, колбасу и спрятал веревочку. Тамарин поднял крышку корзинки. Оба спутника его ахнули: там были ветчина, жареная курица, пирожки, фрукты; нашлись даже вилка, нож, горчица. «Какой любезный человек!» – опять подумал, веселея, Константин Александрович. Ему стало совестно перед спутниками, старавшимися не смотреть на корзину. «Наши-то, слава Богу, питаются здесь не так, как эти!..»
– Вот мы все это разделим, как следует, на три части, – особенно веселым тоном сказал он и стал делить прилипшую к бумаге ветчину. Телохранитель покраснел. – А вы мне зато дадите вашей колбасы, она, кажется, очень вкусная, – деликатно добавил Константин Александрович.
Хозяйка принесла херес, стаканы и густой напиток, оказавшийся чем-то вроде шоколада. Тамарин разлил вино по стаканам. «О, ради Бога, мне не надо так много!» – с искренним испугом воскликнул телохранитель. Он действительно только отпил из стакана и отставил его в сторону. Немец взглянул на него с презрением, залпом выпил полный стакан и посмотрел на марку бутылки. Константин Александрович тотчас налил ему еще вина. В кофейню вошли два старых испанца, вежливо раскланявшиеся сначала с хозяйкой, потом с Тамариным и его спутниками. Шофер и телохранитель живо съели свои порции ветчины, курицы, пирожков. «Верно, давно такого пира не видели…»
– В берлинском ресторане Кемпинского был тоже очень хороший херес, – сказал немец. Тамарин подлил ему еще. – О, я сказал не для этого, – пояснил шофер и очень поблагодарил Константина Александровича, хотя и без прежней скороговорки. – В свое время, до Гитлера, я часто бывал у Кемпинского и начинал именно с хереса, а иногда и с икры. Caviar im Eisblock[201]. Замечательная закуска! – добавил он с легким поклоном, желая, очевидно, сказать комплимент русскому. – Я не знаю лучше закуски. Разве рейнлакс под майонезом?
Шофер сообщил, что он родом из Магдебурга, сын государственного чиновника, доктор философии Берлинского университета, занимал очень хорошее положение в социал-демократической партии, работал в разных ее учреждениях, писал в печати и на следующих выборах имел бы большие шансы пройти в рейхстаг. – Моя кандидатура уже обсуждалась в партии. Но из-за господина Гитлера я должен был бежать, хотя я коренной стопроцентный ариец. В моих жилах нет ни одной капли еврейской крови… Разумеется, я не антисемит, – поспешно добавил он, – у меня близкие друзья евреи. Я только констатирую факт.
– Здесь вы в чине сержанта?
– Был ранен, представлен к награде и еще три месяца тому назад должен был получить офицерский чин. Но при здешних порядках производство задержалось, – ответил угрюмо немец. По его тону легко было понять, что он о здешних порядках самого невысокого мнения. Тамарин сочувственно покачал головой и обратился к испанцу по-французски:
– Вы, вероятно, не знаете немецкого языка?
– Ни одного слова! – сердито ответил немец за молодого человека. – К счастью, я владею французским языком, хотя многое забыл. У нас в доме была швейцарская гувернантка.
– Ну вот и отлично, значит, у нас есть общий язык, – сказал Константин Александрович и навел беседу на военные дела. Телохранитель заявил, что в победе не может быть ни малейшего сомнения.