– Жри масло, гадость евонная!
Я замираю. Невыносимо несет паленым мехом и кровью. А еще чем-то очень кислым; смертью, что ли? Неужели у нее есть запах?
– За парней и Калеку сдохни!
Цепь свернулась под курткой и слабо звенит. Ничего, и не такое проходили.
Хотя каждый раз умирать – всё равно что в первый.
Глава 3
Шенна
Бруг. Рюень, 649 г. после Падения
Масло есть едкая субстанция, извлекаемая из горных пород в Бехровии и Центварской империи. И хотя его природа неизвестна и богопротивна, нельзя забывать, какие возможности оно открывает нашим соперникам. Движущиеся масел-механизмы, запретные орудия – со всем этим придется столкнуться колдунам Республики в случае войны на Востоке. Именно потому масло необходимо изучать. Только тогда, после многих месяцев или даже лет подготовки, мы сможем гарантировать успех Революции за Бехровскими горами.
А потом было ничего. Сплошное неописуемое ничего, из которого Нечистый не выбрался. Всё, что осталось от самозваного божества, – неподвижное тело с прожженной в брюхе дырой. Вполне человеческое, вполне мертвое. Сквозь дыру попыхивает безобразная бурая клякса – волдыри, сварившаяся кровь и кожа узлами, а меж них сочится янтарная жидкость. Красивый цвет. Мой любимый.
– Бр-р-р, уже сколько раз видел раны от масла, а всё не привыкну… – Парнишка ежится, и фонарь в его руке согласно скрипит. – Не, ну ты глянь, какая дырища!
Он не успевает договорить – острый девичий локоть под ребро умеет затыкать. Фонарь ругается несмазанным кольцом.
– Болван! Это всё, что ты заметил? – Голос кажется слишком высоким даже для его ровесницы, а тон – чрезмерно презрительным. – И тебя не волнует, что у него череп раскрыт?
Удивленный присвист.
– Иди ты… А я говорил: с маслом играть – как в окно срать, до добра не доводит!
Смачный шлепок.
– Ай! Да за что, курва!
– За то, что ты такой кретин, Лих! Разве его голова изжарена? И ты не видишь, какой разрез ровный? – Она понижает голос до шипения. – Мне стыдно за твое убожество.
– А мне типа… А мне стыдно, что моя сестра такая стерва!
Глухой тычок, будто ударили по мешку с мукой.
– Эй, стой! Это же лампа мастера Таби!
– И знаешь, где мастер ее найдет сегодня?
– Э-э-э…
– В твоей заднице, Лих!
Срываясь на металлический крик, фонарь умоляет не драться.
– Эй вы, двое. – Прокуренное контральто[2]. – Вы закончили с этим?
– Заканчиваем, мастер, – синхронно отвечают запыхавшиеся голоса.
– Ну-ну, – вздыхает женщина. – Да уж, интересный случай. Те двое тоже обварены маслом, только полностью. И у одного головы не хватает, ага.
– Ого, а можно глянуть?
– Лучше держи лампу ровно, Лих. Сломаешь – нос откушу.
– Есть, мастер… – Фонарь вскрипывает с облегчением, а девчонка довольно улыбается. Наверняка улыбается, и ехиднейше притом.
– А ты, Вилка, записывай, раз твой братец не умеет. Так… – Мастер кашляет, вдохнув кислых паров. – Тело номер три. Человек, мужчина средних лет, от двадцати пяти до тридцати. Лежит в четырех саженях на-а-а… – Щелчок открываемой крышки компаса. – На юго-восток от тела номер два. – Звук захлопывания. – Откуда надо начинать, балбесы?
– Что, Лих, не знаешь, да? Убожество. С ног, мастер Табита!
– В точку. Обувь растянута, окована по подошве. Штаны… обычные, западного кроя, но не по размеру, больше. Куртка темного цвета… странная. Никогда не видела, чтобы такое носили: толстая, как военная стеганка; шнуровка лопнула. В нижней левой части живота спиралевидное отверстие. Очевидно, ожог от этой новой запрещенки, маслобоя. Странно, что куртка цела…
– А я говорил: с маслом играть – как…
– Заткнись! – шипит Вилка, отрываясь от протокола.
– Да, сынок, заткнись. Сбил, зараза. О чем это я? А, масло еще пузырится, значит, прошло не больше четверти часа. И кровь, чертово море крови…
– Это из него столько вытекло, мастер?
– У него такое гузно вместо башки, что всё возможно… – Хриплый смешок. – Это не записывай, ага? Не знаю, тут под курткой еще ошметки, похоже потроха и-и-и… да, кусочек уха. Запиши лучше: «ушной раковины», так будет по-умному. Но это не его – его уши на месте.