Табита недовольно вздыхает, шаркает сапогами по угольной крошке, перебираясь к раздвоенной голове.
– Тип лица западный. Глаза черные, разрез век нормальный, волосы и борода тоже черные…
– Мастер, я бы сказала… эм-м-м… – неуверенно вставляет Вилка, – волосы смолистые.
– Вилка, мать твою, и чем это отличается от черного?
– Ну, это не просто черный, а прямо черный-черный! – Следует заминка, как если бы она кусала губу. – Такой черный, будто бы блестит… Коты еще такие есть.
– Пф-ф-ф, коты! – вставляет Лих. – Разве типа черный – он не везде черный?
Злобное тихое «заткнись» раздается почти мгновенно.
– Ладно, пиши как хочешь, только б в переводе на табитский это означало «черный», ага? Хм-м-м, рана на лице от чего-то режуще-рубящего. Топор или тесак, не пойму. Края ровные, но почему-то не вижу кости на срезе. Как будто…
Пару секунд слышно лишь скрип фонаря на ветру и пера по листу протокола.
– Как будто что? – напоминает девчонка, бросив жевать кончик пера.
– Если у меня еще не поехала крыша, – аккуратно говорит мастер, – рана точно заросла.
Остается только один скрип, волнующий и монотонный, – фонаря. А вот перо не скрипит: Вилка, оторопев, не спешит записывать слова Табиты. Только заносит острие над строчкой для травм и увечий – и замирает, не обращая внимания на мелкие капли чернил, марающие протокол.
– Эй, – нарушает молчание Лих, – а вы не слышите? Звук типа, будто цепочка какая звенит?
Пространство – пульсирующий зал. Он постоянно меняется и не имеет стазиса. Стены – если уместно так их назвать – сокращаются сердечной мышцей, но делают это неровно, случайно, как орган смертельно больного. И всюду клубится дым, сочного такого мясного цвета, с вкраплениями то рубиновых пятен, то темных, что гагат. Рубин пробегает всполохами, непослушными крошечными молниями, а гагат сгущается в клубах, словно силясь задушить всё остальное.
Здесь я не ощущаю себя, никакого чувства самости. Зажат в этом беспокойном пузыре, а за ним – ничего. Но мы это уже проходили не раз, не два и даже не… Сколько? Плевать, я давно перестал считать число наших встреч.
– А ты, Цепь?
Из ниоткуда возникает курульное кресло[3]. Возникает вдруг – и кажется, будто было здесь всегда. Кованое потускневшее золото, подпаленный бархат обивки, а на нем – полуобнаженная дева. Я бы сказал «обнаженная», но грудь и бедра затянуты неброскими стальными звеньями – точь-в-точь такими я душил Вилли. Они скрывают ровно столько, чтобы создавать легкую интригу, не более, поэтому я говорю «полу-», хотя на деле это то еще лукавство.
– Ах, как это на тебя похоже, дорогой! – Дева звонко смеется, закидывая ногу на ногу. – Ты никогда не придавал значения нашим рандеву. Обидно!
Я поднимаю руку и щелкаю пальцами. Меж ними появляется сигарета.
– Ты забываешься, Цепь. Ты здесь не гость, и у нас не свиданка двух подростков с потными ладошками.
Дева печально вздыхает и развеивается алым дымом, чтобы в ту же секунду беззвучно появиться у самого моего лица.
– Ах, ты чудовищно неисправим. – Когда она машет головой, бронзовые кудри рассыпаются по плечам, таким хрупким, что должны трещать под тяжестью груди. – Дай помогу.
Она прикладывается губами к концу сигареты, томно прикрывает веки – и бумага начинает тлеть. Цепь игриво прыскает, и я вспоминаю, какая у нее нечеловечески идеальная улыбка. Становится немного жаль, что я знаю ее так хорошо.
– Благодарности не жди, бес. – Затягиваюсь и выдыхаю горечь прямо в эти безупречные зубы. Она не закашливается, но в глазах ее рубиновый пожар.
– И все-таки ты чудовищный невежа! – Снова растворяется в клубах. Секунда, и бронза волос проливается на золото кресла. – Бес, Цепь, снова бес, потом опять Цепь! Разве это так тяготит тебя – обращаться ко мне по имени?
– По какому еще имени? – Стряхиваю пепел, но тот просто пропадает в воздухе. – Ты про ту кличку, что дал тебе барон Надав? Его табор и сейчас плюется, вспоминая о тебе.
– Не делай вид, что не понимаешь!
– Там было что-то вроде… – ухмыляюсь, – Багровая Курва?
– Не это!
– Или словцо потяжелее? Может, Шельма?
– Перестань.
– А-а-а, точно… Красная Блудня.
Она обозленно шипит, выгибается в кресле кошкой, готовой к прыжку. Моя сигарета взрывается снопом искр, но пальцы не обжигает – как, впрочем, и не расслабляла до этого.
– Мое. Имя. Шенна. – Будь у нее хвост, он бы хлестал сейчас из стороны в сторону.
– Думаешь, мне есть до него дело? Как беса ни назови, котенком он не станет.
– Ты просто… – она царапает видавший виды бархат, – чудовищен.