В богине Весте они видели только символ государственного очага и горячей любви к отечеству, ради которого дочери государства отрекаются от своей семьи и всех ее радостей.
— Правду я сказала тебе, что он не согласится, — заметила Росция, выведя Аврелию на улицу из дома Цицерона.
— Зачем же ты приводила меня?
— Ты сама этого хотела. Если защитительная речь может доставить расположение влиятельных лиц, то Марк Туллий даром ее скажет: если ему выгодно, — он защитит кого угодно: в противном случае…
— Но я заплатила бы ему.
— Дитя!.. ты заплатила бы ему этим ничтожным ожерельем, ты предполагала купить речь Цицерона за 10 000 сестерций? — ты не знаешь, чего стоят эти речи. Мой отец был ложно обвинен в одном преступном деле 4 года тому назад. За речь Цицерона он заплатил весь свой годовой доход.
— А много у него дохода?
— Годовой доход моего отца 600 000 сестерций.
— Росция!
— Весь Рим может подтвердить тебе, что это правда.
— Но ведь он отпущенник моего дяди!
— Теперь он гораздо богаче твоего дяди. Я считаюсь клиенткой дома Аврелиев не от нужды в знатных покровителях, а по дружбе с твоей теткой. Мой отец заплатил эту громадную сумму, чтоб упросить Марка Туллия поворочать языком в продолжение одного часа. И дело-то было неважное: самая пустая клевета… но мой отец был любимцем Суллы[39]; от этого Цицерон согласился его защищать. Мой отец заплатил знаменитому оратору эту громадную сумму не в отчаянии, потеряв надежду спастись, а только ради славы, что сам Цицерон защищает его. Это приобрело ему друзей среди самых знатных лиц Рима.
Дойдя до рынка, Росция приказала ждавшим рабам сходить за носилками, уселась с Аврелией и отправилась в храм Весты.
Марция очень обрадовалась гостям, но, едва Аврелия изложила цель посещения, лицо весталки омрачилось.
— Я недавно произнесла мои обеты, — гордо сказала она, — а ты хочешь, чтоб я злоупотребила моим саном в пользу известного негодяя вопреки воле Великого Понтифекса.
— Люцилла хочет его смерти, а я не хочу! — вскричала Аврелия с энергией, удивившей весталку.
— Фламиний будет помилован, но Лентул, как подстрекатель, должен быть непременно казнен.
— Он не будет казнен в угоду Люцилле! ты его спасение.
— Ты бредишь, Аврелия! Великий Понтифекс…
— Казнит тебя, если Люцилла восторжествует. Если Лентула казнят, — тебя зароют живую.
— Как?
— Ты помнишь стихи, писанные тобой для меня? я их предъявлю Великому Понтифексу.
— Коварная!.. разве предают друзей и родных ради спасения негодяев, или мелкой мести из-за провинциальных домашних дрязг?! ступай с этими глупыми стихами к Лицинию!.. я его не боюсь, потому что он слишком хорошо меня знает, чтоб поверить такой глупой клевете.
— Марция, спаси Лентула Суру!.. я пойду на форум к народу… найду самого Катилину… на весь Рим прокричу, что ты нарушила… твои обеты… спасай!
— Молчи! — вскричала Марция в испуге, — ты сама не знаешь, чего хочешь, ты губишь меня, чтоб сделать неприятность хорошей женщине, виновной пред тобой только в том, что твой глупый отец…
— Не смей говорить дурно о моем отце! его память для меня священна. Источник всех моих несчастий взял свое начало в том, что я пошла против воли моего родителя, захотела жить по влечению моего глупого неопытного разума. Я требую, Марция, спасения Лентула, хоть сама искренно ненавижу его. Я его спасу из ненависти к Люцилле, погубившей моего отца.
— Хорошо; в ночь после суда над преступниками я приду к тебе.
— Горе тебе, Марция, если ты обманешь меня!
Разгневанная девушка ушла, не прощаясь, от весталки.
Росция знала о всех планах Люциллы, но была вполне уверена, что ей ничто не удастся. Если б и удалось, то актрисе было этого мало. Она хотела спасти не одного Фламиния, а обоих знаменитых шалунов, потому что они оба были из числа самых усердных поклонников ее таланта. Закидать ли ее соперницу тухлыми яйцами или корками во время представления; напоить ли допьяна актера, чтоб он испортил монолог Демофилы; дать ли ей вредный совет относительно ее костюма или манеры; никто не мог этого выполнить лучше Фламиния и Лентула с братией. Им все сходило с рук до их глупой комедии в Риноцерё.
Глава LX
Смертный приговор. — Осужденный и хорист. — Встреча с весталкой
Двери сенатской залы, назначенной для суда, были всегда открыты для народа. Судопроизводство римлян было похоже на современное, уставы которого частью заимствованы из римского права, хоть и не той, а позднейшей эпохи. Там, как у нас, главными участниками были: обвинитель, защитник, судьи и присяжные. Но этих последних спрашивали только в спорных случаях.
Пошатнулась религия римлян; пошатнулись и их вековые, справедливые законы.
Знатные люди этой эпохи могли, когда хотели, обойти закон и добиться всего, чего им надо.
Суд над Фламинием и Лентулом и весь их процесс был, в сущности, одною комедией, разыгранной в угоду Семпронию. Не вмешайся в это дело придирчивый старик, — никто не подумал бы привлечь шалунов к ответственности за кощунство, потому что вся знатная молодежь делала то же самое. Отбить нос статуе Венеры, замазать грязью лицо статуи Камилла или Брута, пробраться в женском платье к самому алтарю Весты во время праздника Весталии, — такие подвиги стали заурядным делом. Ни один отец не мог бы чистосердечно поклясться, что его сын ни разу не выкинул такой шутки.
Все тайком жалели молодых преступников, но и все покорялись единому слову отца обожаемой красавицы, слову могущественного, придирчивого Семпрония, могшего казнить и миловать по своему произволу человека, попавшего в его власть.
Фламиния и Лентула нельзя было судить публично, потому что тогда нельзя бы отменить приговор в случае, если б капризный старик захотел этого; народ закричал бы о явной несправедливости, пошли бы дурные толки о судьях, милующих по приказу Семпрония.
Заседание состоялось ночью.
В огромной зале, освещенной светильниками на массивных бронзовых канделябрах, на возвышении, покрытом коврами, сидели судьи в широких креслах из белого мрамора с пурпурными, мягкими подушками на сиденьях. Поодаль от них писец сидел у стола, готовый записывать, что ему прикажут. Почетная стража стояла на ступенях. Пред этим трибуналом сидели, также в покойных креслах, с одной стороны — Люцилла и ее отец, с другой — Люций Фабий и Октавий. Между ними сидел истец: Марк Аврелий и его трепещущая, больная племянница. Несколько молодых патрициев, приезжавших в Риноцеру, сидели сзади.
— Ввести обвиняемых! — раздался грозный, звучный голос главного судьи.
Четверо стражников ушли в другую комнату и ввели арестантов.
Лентул дрожал от ужаса; его глаза блуждали, как у безумного, он трусливо жался к другу.
Фламиний, напротив, гордо окинул взглядом всех присутствующих; это был взгляд человека, для которого жизнь — пустяки; он уже кончил свои счеты с ней.
— Встань, обвинитель! — сказал судья.
Марк Аврелий встал и подошел к трибуналу.
— Я обвиняю римского сенатора Квинкция Фламиния, находящегося здесь, — сказал он, — и сенатора Лентула Суру, находящегося также здесь, что они оскорбили богов кощунством над священным обрядом брачной конфареации, увлекши в это дело обманом мою племянницу Аврелию Аврелиану.
— Кто свидетели этого?
Люцилла, ее отец, Фабий, Октавий и другие сказали:
— Мы.
— Клянитесь, что скажете правду.
Каждый из свидетелей по очереди подходил к статуе Юпитера, находившейся в зале, обнимал левою рукою ее пьедестал и, подняв высоко правую руку, рассказывал все, что случилось в Риноцере.
— Что скажешь ты, Лентул, в свое оправдание? — спросил судья.
— Я сознаюсь во всем этом и прошу снисхождения почтенных судей, — с трудом выговорил трусливый преступник, упавши на колени.
— Воины, отведите его.
Воины взяли Лентула и проводили к скамье подсудимых, стоявшей поодаль.
39
Трагика Квинта Росция, которого защищал Цицерон от обвинения в денежном мошенничестве, не должно смешивать с другим любимцем Суллы, Росцием Америйским, защищенным Цицероном от обвинения в отцеубийстве.