— Не окружай меня никогда никакой роскошью; позволь мне жить, как я жила у батюшки в деревне; позволь мне носить простые платья, самой прясть, шить, поливать цветы и стряпать или хоть присматривать лично за всем этим.
— Ты желаешь именно того, чего я хотел бы от тебя, но боялся…
— Боялся, что я полюбила столичную обстановку жизни? о, как ты ошибся! роскошь мне будет только напоминать столицу, где я так много страдала.
— Улитка только и спокойна в своей раковине, иначе ее непременно проглотит акула, — заметила Клелия, — замкнитесь же плотнее в ваши раковины, мои милые улитки, и заберитесь в самый густой тростник, чтоб никакая акула вас не нашла там.
— Мы возьмем с собой и Катуальду, — сказал Нобильор, — если она захочет ехать с нами.
— Нет, господин, — возразила галлиянка, — Барилл пусть отправляется, но меня оставьте здесь. Я не такая, как ты: — я сто клятв давала не плутовать больше, и ни одной не сдержала. Я непременно наплутую так или иначе у вас, потому что плутни — моя сфера, как для рыбы вода. Мои плутни, ты знаешь, не для всех кончаются счастливо. Я виновата в ужасном браке Люциллы с Фламинием, хоть у меня и было целью ваше общее спокойствие, чтоб удалить «неукротимую» из наших мест. Я не предполагала, что старый господин умрет от этого. Да я и не нужна вам: вы счастливы. Я нужна несчастным и обязана исправить мою роковую ошибку, если могу это сделать.
— Ты будешь служить Люцилле? — ревниво спросила Аврелия, косясь на подругу.
— Я не любила ее, госпожа, и не буду любить, но… плутни — моя сфера, я уже это сказала, а Рим — столица плутней и Люцилла — царица хитрости; поэтому я могу жить весело только здесь.
Глава LXIII
Люцилла в тюрьме
Веселое общество друзей в доме Фабия продолжало свой разговор, забавляясь и наивностью Аврелии, и Бариллом, уморительно сидевшим на полу в углу, где он едва дотрагивался до блюд, и откровенностью Катуальды, не намереваясь выйти из-за стола до самого утра, чтоб идти всем вместе к Марку Аврелию просить его согласия на брак племянницы.
В это самое время Люцилла лежала на гнилой соломе в тюрьме, арестованная за убийство. Ее процесс нельзя было вести тайно, как процесс ее мужа и Лентула, потому что там и преступление было совершено только лишь при нескольких знакомых Семпрония, и народу, в сущности, было мало интереса в том, что два патриция обидели двух патрицианок и Великого Понтифекса, защитника религиозных обрядов.
Тут же все случилось иначе: известная всему городу своим богатством и дурным поведением, дочь ростовщика, Ланасса, убита в присутствии около пятисот человек гостей и зрителей из низшего слоя римлян женщиною сенаторского звания. Замять это дело или вести его тайно не было возможности. Гости Клеовула, забыв утешать огорченного отца, почти подрались у его дома и протолковали, не расходясь, всю ночь. Одни из них утверждали, что Ланассу не только стоило убить, но даже разорвать на части, как разрывал ее безжалостный отец горем сердца и души вдов, сирот и отцов семейств, требуя уплаты без снисхождения от несчастных должников.
Другие, пользовавшиеся более широким кредитом у грека, возражали, что Клеовул очень честный и снисходительный банкир, а его дочь была щедрою девушкой, не более порочною, чем многие из знатных дам.
— Какая из богатых женщин непорочна в наши времена?! — восклицали они.
Некоторые, примиряя тех и других, заявляли, что каковы бы ни были Клеовул и все его дочери, нельзя безнаказанно давать патрициям убивать простой народ; что в лице Клеовула оскорблены все иностранцы, принявшие подданство Рима, все купцы, весь простой народ, не имеющий права нашивать на платье пурпурные полосы.
— Надо добиться, чтобы палач нашил пурпурную полосу на шею гордой патрицианке! — кричали эти люди.
Дверь тюрьмы с громким скрипом отворилась и в камеру преступницы вошел Люций Семпроний.
— «Неукротимая!!» — вскричал он в ужасе, — что ты сделала?!
— Спасла моего мужа от сетей ужасной женщины, как он меня спас от похищения, — ответила Люцилла хладнокровно.
— Да тебя-то теперь мудрено спасти от ярости черни. Народ до сих пор толпится у дома Клеовула, крича, что ты достойна казни.
— Да, батюшка; я должна умереть.
— Я этого не могу допустить! мою дочь, честную, замужнюю женщину, казнят за Ланассу, известную своими пороками всему городу? никогда!
— Если три господина ночного дела[42] не окажут мне этой любезности, я могу обойтись и без их услуг. Ха, ха, ха!.. у меня есть помощник… не голубь… нет… уж он не воркует больше со мною. Орел унесет меня отсюда на высокую скалу; там будет казнь твоей дочери.
— О, боги! — тяжело вздохнув, произнес Семпроний, — до чего ты дошла, Люцилла!.. я отдал мою дочь под надзор хорошему человеку и спокойно служил в Испании; вдруг три письма летят ко мне: моя дочь в опасности. Я плыву на всех парусах в отечество; что меня ждет? — моя дочь вскружила голову несчастному старику, убила его своею изменою, бежала с мотом, с негодяем. Я назвал негодяя зятем, помирился с ним ради моей «неукротимой», но предчувствия мои оправдались: ничего хорошего не вышло. Боги развязали эти тяжкие узы: негодяй совершил преступление, в силу которого жрецы расторгли нерасторжимый брак…
— Жрецы расторгли! — повторила Люцилла мрачно, — спросил ли ты меня, спросили ли меня твои понтифики о согласии на это? спросили ли вы меня о том, расторгло ли этот брак мое сердце? считаю ли я себя свободной, разведенной женщиной или нет? отец… ты любил меня… зачем же ты теперь сделался таким неумолимым?.. ах!.. я знаю… я знаю врага, который ходит к тебе по ночам и шепчет тебе… это огненный змей, страшный…
— Люцилла, ты опять говоришь странные речи, которых I последнее время я от тебя не слыхал, — о птицах; теперь еще о змее. Бедная, милая дочь!.. ты не умрешь, или я — не патриций! пойдем домой; я взял тебя на поруки; здесь не место для ночлега моей дочери.
— Я не пойду…
— Это что за новая причуда?
— Мне не велит… вестник надежды.
— Люцилла!
— Ласточка взвилась над моею головою, полетела высоко, высоко, к орлу могучему… сказала все… орел дал ей свои крылья, чтоб отдать мне.
Она сидела на соломе, тихо раскачиваясь, обняв крепко свои колени руками.
— Я велю перевести тебя после опять в тюрьму, но снабдив камеру всеми удобствами.
— Я все это выброшу или переломаю! — вскричала Люцилла гневно, — если вы меня переведете в другую камеру, я себе расшибу голову об стену. Когда меня привели, я сама просила тюремщика засадить меня именно в эту нору, удобную больше для жабы или крысы, чем для человека. Это самая худшая комната. Здесь томился мой несчастный муж, здесь буду томиться и я.
— Милая!.. у тебя скоро будет дитя. Неужели мой внук увидит свет в этом мрачном подземелье?
— Мое дитя не будет похоже на своих несчастных родителей, увидевших впервые свет в раззолоченных палатах. Я дам ему мои крылья… оно улетит далеко… далеко… в хижину… в пещеру… я его спрячу от Катилины… спрячу и от тебя, жестокосердый отец!.. я зарою мое дитя в землю от вас. Катилина и Лентул не развратят его, а ты ему не скажешь, что его отец и мать — преступники.
— Ты, несчастная, захвораешь тут от сырости.
— Я захворала в твоем дворце от того, что ты не хотел исполнить моей просьбы.
— Успокойся!.. если б я знал, что с тобой будет, я не тронул бы твоего мужа, не отдал бы его под суд…
— Клянись, отец, не преследовать Фламиния, если не хочешь, чтоб я умерла сейчас.
— Не буду я его преследовать.
— Поклянись! я тебе не верю. Клянись мне подземными богами и громом Юпитера!
— Клянусь, если тебе хочется. Да накажут его боги вместо меня.
— Помни твою клятву!..
Она опять стала тихо раскачиваться и шептать бессвязные фразы:
— Боги, в которых я не верю, не тронут его… Бог, которому я молюсь, спасет его… спасет мое дитя… суд правый найду я на небе… унесусь… улечу… буревестником буду… я пошлю ласточку сказать моему милому: я буду спать на той самой соломе, на которой спал ты, милый мой муж… я буду пить болотную воду… буду есть заплесневелый хлеб… я скажу его мучителям: вы его мучили; терзайте и меня!