— Люцилла знает, как живет теперь ее муж?
— Я не знаю; она избегает разговоров о нем, а если я начну, — она говорит одно и то же о птицах… это ее мания… иногда долго она рассуждает здраво и вдруг опять забредит.
— Да, она помешана, я готов клясться в этом, помешана На одной идее: птицах. Тайна ее — очень странная тайна; я понял, что заставило ее решиться на это, но не понимаю, почему ты Не должен знать до ее смерти.
— Марк Туллий, будь помощником моим!.. исполни просьбы Люциллы, пошли к ней этого, неизвестного мне Курия и не сообщай ее тайны никому, даже мне.
— Просьбу ее о Курии мудрено исполнить, потому что этот нищий плебей имеет весьма плохую репутацию.
— Не тот ли это, что увез дочь Фульвия Нобильора?
— Тот самый.
— Разве моя дочь с ним знакома?
— Ничего я не знаю, Семпроний.
— На что он может быть ей нужным?
— Бред безумия неразборчив.
— Я ее погубил!.. если б я не отдал под суд ее мужа, она не сошла бы с ума. Я упорно настаивая, чтоб его казнили. Я все исполню, чего она теперь хочет. Пришли этого Курия!
Они простились и расстались.
Глава LXV
Просьба Люциллы и суд над ней. — Смерть Люциллы и ее странное завещание
Семпроний привел Курия к Люцилле.
— Ах! — вскричала безумная радостно, — мой голубь влетел в мою темницу!.. говори с батюшкой, голубь, а я буду думать о нашем полете.
Она села на постель и стала раскачиваться, обхватив руками свои колена.
— Курий, был ли ты с ней знаком? — спросил старик.
— Не коротко и кратко было наше знакомство, почтенный Семпроний, — уклончиво ответил молодой человек.
— Ты можешь сказать мне, где вы познакомились?
— У грота Вакха в Байях.
— Место не славное!
Люцилла стремительно вскочила и перебила этот разговор:
— Не говори… не говори ему ничего!.. не говори, голубь, как мы вместе летали над берегом морским!
— Если ты не желаешь, дитя мое, я не стану спрашивать его об этом, — сказал Семпроний.
— Не спрашивай!.. голубь, слушай мою последнюю волю… просьбы умирающих священны, а проклятия — ужасны!.. слушай: я обречена смерти; спасения нет; Катилина грозит мне кинжалом, а Юлий Цезарь — любовью. Я умру добровольно, если судьи не казнят меня; я не стану дожидаться ни кинжала убийцы, ни объятий немилого. Я поручаю тебе того, кого любило мое сердце… ты любишь твою голубку… и я люблю моего мужа… ты меня понимаешь?
— Понимаю, благородная Семпрония, хоть и не могу ничем помочь, если…
— Слушай: Фламиний вам больше не нужен; он знает много тайн; он опасен; расправа с ним будет коротка; ты продай его в рабство добровольно или насильно, только не убивай его.
— Римского гражданина нельзя продать, матрона.
— Явно нельзя, но скольких уж вы продали через Натана и его дочь тайно!.. сколько несчастных, похищенных стонало в подземельях домов этого ростовщика в Риме и в Риноцере!.. я все это знаю. Заведи его туда и продай. Это моя последняя просьба. Ты получишь деньги… много… его рана не опасна… он молод и силен… красив… образован… продай его…
Она начала бредить, хохотать, плакать и наконец упала на постель.
День суда настал. Все, привлеченные к делу, собрались в залу сената, как во время процесса Фламиния, с той разницей, что Люциллу судили днем при огромном стечении публики.
И обвинители, и свидетели, все убедились в сумасшествии подсудимой, но, несмотря на болезнь, Люциллу приговорили к вечной ссылке с запрещением подходить к столице ближе десятого милевого камня.
— Не ссылка… не ссылка, — вскричала она, — смерть… смертный приговор!.. Фламиний, я умру за тебя, моя тень спасет тебя от гибели в бездне порока.
— Люцилла, — ответил он, рыдая, — и мне уже не долго жить.
— Не налагай на себя руку… я это запрещаю тебе… твой смертный час близок… близок конец наших бедствий. Я сама приду возвестить тебе это.
Она в последний раз поцеловала своего мужа и покорно ушла за отцом.
Люций Семпроний после суда увез дочь на виллу Пальмата близ Помпеи, неусыпно стерег ее там, боясь ее покушения на самоубийство, но не устерег.
Однажды, оставшись наедине с Лидой, Люцилла выпрыгнула в отворенное окно и побежала к морю.
Вместо того чтоб догнать свою госпожу, Лида стала кричать, призывая на помощь.
Люцилла исчезла. На скале нашли ее сандалии и столлу, а вдали увидели чуть заметную светлую точку, это была белокурая голова утопленницы, которую унесло в открытое море начавшимся отливом.
Узнав о гибели дочери, Семпроний безутешно зарыдал. Лида вошла в его комнату и сказала:
— Господин, я виновата, но ты, может быть, смягчишь твой приговор… прочти последнюю волю моей бедной госпожи.
Она подала ему свиток.
Семпроний прочел завещание своей дочери.
«Милый батюшка, — писала Люцилла, — тебе известны причины, заставившие меня умереть.
Умирая, завещаю тебе двух одинаково любимых мной людей: моего мужа и хориста Электрона, о котором я много раз тебе говорила. Росция может найти его. Призови Электрона и люби его, как меня любил. Ты горевал, что у тебя нет сына; я дам тебе сына в певце. Он мой брат, он мой мститель, он моя тень. Я ему доверила то, чего не доверила тебе. Он знает больше, нежели тайна, вверенная мной Цицерону. Доверься ему; он тебя утешит так, что ты забудешь свое горе навсегда и даже будешь, может статься, рад моей смерти. Фламиний скользит над бездной, но еще не погиб. Я не могла спасти его. Завещаю это сделать тебе и моему брату».
Старик перестал рыдать и глубоко задумался над завещанием странной женщины. Долго просидел он, перечитывая последнюю волю Люциллы; его чело то прояснялось, то снова нахмуривалось.
— Неукротимая! — вскричал он — какие новые беды завещала она мне? она как жила, так и умерла неукротимой.
Часть вторая
Таинственный певец
Глава I
Смерть или рабство?
События, последовавшие в скором времени за смертью Суллы, невольно заставили римлян обратить тревожные взоры на Север, Юг, Восток и Запад и забыть, что творится у них дома.
На Севере волновались галлы, грозя вторжением; на Западе, в Испании, вспыхнуло возмущение легионов под командою Сертория; на Востоке усложнялись политические дела с Египтом, Сирией, парфянами и евреями; на Юге, по Средиземному морю, Кней-Помпей преследовал морских разбойников. Это были не простые негодяи, обижающие слабых и беззащитных, а целый могущественный флот с правильной организацией, против которого пришлось вести настоящую войну. «Морские сношения всего Средиземного моря, — говорит Моммсен[43], — были во власти пиратов; Италия не могла ни вывозить своих продуктов, ни ввозить к себе хлеб из провинции; там люди голодали: здесь, вследствие отсутствия сбыта, останавливалось возделывание полей. Ни одна денежная посылка, ни один путешественник не были безопасны; государственная касса испытывала самые тяжкие потери; множество знатных римлян были захвачены корсарами и должны откупаться непомерными суммами, если, конечно, пиратам не было угодно подвергнуть некоторых из них смертной казни, приправленной диким юмором…
Это, — говорит Моммсен далее… — уже не были смельчаки, которые в критских водах, между Киреной и Пелопонезом, взимали дань с италико-восточных купцов, торговавших рабами и предметами роскоши; это не были также и вооруженные ловцы рабов, одновременно занимавшиеся войной, торговлей и морским разбоем; это было настоящее царство корсаров… их корабли, большей частью так называемые мышиные лодки, т. е. маленькие, открытые, скороходные барки, только изредка двух- и трехпалубные суда, плавали, соединившись в правильные эскадры, предводительствуемые адмиралами, барки которых блестели золотом и пурпуром…»