Глава XV
Капризный господин и сметливый невольник
Мысли Аврелии спутались совершенно, сплетаясь с минуты на минуту в образы и сцепы, одни отвратительнее и печальнее других: она лежала долго около канавы, отделявшей сад от поля, не замечая, как шло время; пролежала бы тут весь день, если б хриплый, грозный голос отца не привел ее в сознание.
— Негодная! что ты тут валяешься в рабочую пору? постой, дочь, я тебя палкой!
И палка, хоть и слегка, все-таки коснулась спины забывшей свои обязанности дочери.
— Батюшка, прости меня!
— Прости!.. а простит ли тебя моя палка, ступай, где тебе надо теперь быть; не валяйся по канавам-то! вот как платье-то все испачкала: видишь пятно, а вот и другое… и рукав разорвался!.. да что ты тут делала, — взапуски, что ли, бегала? проносила бы платье лишнюю неделю, а теперь его отдать надо мыть, скорее разъест его селитра и щелок!..[14] где же сосед?
— Он ушел.
— Так скоро!.. а ведь я передумал, дочь: не продам ему Катуальду так дешево… что это за деньги? — всего две тысячи сестерций… да она у меня в эти десять лет съела на целую тысячу… десять платьев износила… она сильная девушка; на каждой фабрике мне дороже дадут хоть на две сотни.
— За то она и досталась-то тебе, господин, дешевле сардинца![15] — вмешался Барилл, — тебе ее даром Аминандр привез из Галлии.
— Даром!.. что ты, дурак, постоянно мне прекословишь? Семилетняя девчонка куда была годна, пока ее не вырастили? она ничего не делала целых пять лет!
Старик тихо пошел по саду домой в сопровождении Барилла и Аврелии.
— Барилл, что это там краснеется, — камень или рыжая курица в сад попала? — спросил он чрез минуту, указывая палкой.
— Это какая-то корзина, господин, стоит под миртой на камне.
— На камне, а отчего камень-то под ней как будто не такой, как был, зеленью его украсили?
— На камне разостлан ковер… твой ковер, от постели.
— Мой ковер?!.. дочь, кто смел здесь так дурачиться?
— Я угощала Сервилия десертом, батюшка… он сам так захотел в саду кончить завтрак.
— Он захотел? Не верится: он никогда не был бы так невежлив, чтоб, злоупотребляя гостеприимством, портить мои вещи… ковер может полинять от солнца… это, верно, ты с твоей Катуальдой затеяла такие глупости; я 15 лет знаю соседа; он никогда этого не делал.
Старик ворчал одно и то же, что испортили его ковер, все время, пока дошел до своей спальни и лег отдыхать.
Барилл, пользуясь свободной минутой, также лег, но господин не дал ему отдохнуть.
— Барилл, садись к моему столу и пиши письмо соседу Сервилию… ты, смотри, пиши помельче, чтоб не много истратить папируса; да белый-то не бери, возьми желтый… ну, начинай: владелец виллы Аврелианы, Тит Аврелий Котта, посылает своему достопочтенному соседу, владельцу виллы… как его поместье-то называется?..
— Восточная Риноцера, господин.
— Да, это потому что там есть утес, похожий на носорога; западную-то Риноцеру, что около моря, у него оттягал старик Фламиний… помню, помню… большой был процесс… мы с Сервилием из-за этого подружились, потому что я был его свидетелем против Фламиния, а с Фламинием оба поссорились из-за этого. Весь Рим говорил об этом процессе; никогда Фламинию не досталось бы поместье, хоть бы покойник, их общий дед, десять завещании написал… не досталось бы, если б не милость великого Суллы, сквозь пальцы взглянувшего на плутни подкупленного часовщика. Все об этом говорили, да, все… когда стал говорить адвокат Фламиния, сторож-часовщик все куски воска подкладывал в клепсидру… адвокат больше часа говорил… а когда дошла очередь до нашего адвоката, то часовщик открыл дырочку сзади часов, — вода-то и вытекла… не успел наш защитник до самой сути дела добраться, как претор-то и закричал: «Довольно, истекло назначенное время!..» Мы, было, обратились к самому великому Сулле с жалобой на эти явные плутни, просили снова рассудить нас, но он не допустил… а великий Сулла был в ту пору консулом… сосед с тех нор возненавидел и Суллу… да мне-то что… ко мне великий консул всегда был благосклонен, да пошлют ему боги долгие дни! по его милости я разбогател.
Помню я, как мы вместе в Африку ездили… вот житье-то было, то горемычное, то самое блаженное!.. сколько скотины и рабов я навез себе оттуда!.. все это мне Сулла надарил… пиши, Барилл: оттягал… да, постой, что ты такое пишешь?
— Письмо к Каю Сервилию, господин.
— Так. Ну, пиши… а на чем ты там остановился?
Барилл прочел.
— Пиши: владельцу виллы Риноцеры Восточной, потому что западную оттягал…
— Я этого не напишу, господин.
— Не напишешь!
— Да как же это писать в письме? Оттягал!.. ведь ты сам меня потом прибьешь за то, что я письмо испортил.
— Что ты мне на каждом слове противоречишь?! ты меня теперь сбил с толка, негодяй!.. я позабыл, о чем хотел писать соседу. Ну, говори, о чем я хотел писать?
— Как же мне это знать, господин? ведь я не волшебник.
— А вот попробует твоя голова моей палки, так и отгадает лучше всякого волшебника!.. ох, стар я сделался!.. вскочил бы, чтоб отвалять тебя хорошенько, да не хочется!..
— Ты хотел сегодня куда-то отправиться вместе с Сервилием.
— Отгадал ты, когда я припугнул!.. вот все вы, рабы, такие: палку на вас нужно иметь потолще да бить вас почаще, не то совсем избалуетесь. Не продам соседу Катуальду за две тысячи, не продам и за три; не хочу ее продавать, не поеду с ним в Нолу скреплять купчую. Ступай, приведи Бербикса! пошлю его воротить Катуальду и мою запродажную запись, пока это не засвидетельствовано и деньги не получены.
Сириец побледнел; он радовался за участь любимой девушки, переходившей во власть доброго господина… вдруг, из-за пустого каприза, ее счастье снова разрушается. Но умный невольник, уже вставший со своего места, чтоб идти за Бербиксом, как будто осененный неожиданным вдохновением, нашел средство спасти свою милую и остановился.
— Ты не хочешь продавать Катуальду, господин! — воскликнул он, стараясь выказать самую сильную радость, — ах как я рад! ах, как обрадуются и Эвноя, и Мелисса, и Дабар, и все, все! Мы все плакали, когда узнали, что ты ее продал; Катуальду мы все любили; она умела нас мирить. Без нее мы будем каждый день ссориться и драться.
А уж как я ее любил!.. ах, как любил!.. я места не нашел бы без нее от тоски!..
— Вы ее любили! — повторил Котта, задумавшись.
— Очень любили, господин. Она часто перед тобой брала чужую вину на себя и бывала бита за других; она умела хорошо подслушивать, когда ты говоришь с управляющим; она…
— Она была самою негодною невольницей в моем доме!.. плачьте же о ней!.. Не возьму ее назад, хоть бери ее сосед даром! подай мое хорошее платье и вели оседлать моего коня! еду в Нолу сейчас, покуда не забыл опять об этом.
Глава XVI
Вспышка догорающего светоча
Город Нола был довольно значительная крепость, находившаяся очень близко от Неаполя. В округе Нолы находилось имение Котты; поэтому со всеми мелкими тяжбами, а также для совершения мелких купчих и других дел, он должен был ездить туда и обращаться к тамошнему претору или — эдилу[16]. Ехать от имения до города приходилось не больше одного часа, но старик — гордый знатностью своего рода, богатством, прошлыми военными подвигами, а больше всего дружбою Суллы, которою почтил его знаменитый тиран-диктатор, — старик не хотел ездить, как все, в повозке, а непременно верхом, как подобает храброму воину, помнившему войну с царем Югуртой.