— Прекрасная Люцилла с нетерпением ждет своего почтенного жениха под его любимым дубом, — доложила она.
В ее манерах теперь не было ни прежней вертлявости и плутоватости, ни робости; окончив речь, она тихо вышла из комнаты скромной, но непринужденной походкой.
Барилл, усаживавший своего господина, был поражен этой переменой; в Катуальде он подметил грацию движений и уменье держать себя, несвойственное ей до сих пор; новая прическа и венок — украшения, запрещенные ей суровым господином, — сделали ее лицо гораздо привлекательнее.
Ее глаза не казались больше оловянными не столько от отсутствия в них прежнего выражения плутоватости или равнодушия, как от затаенной грусти, светившейся в этих взорах, готовых ороситься горькою слезой.
— Не меня ли жаль этой плутовке? — подумал сириец.
Котта торопливо встал с кушетки и велел вести его в сад.
Под дубом сидела Люцилла, одетая в простое белое платье с разноцветными вышивками; ее волосы были гладко зачесаны назад и приколоты простыми медными шпильками. В ушах висели плохие золотые серьги с бирюзой; в руках она держала прялку, шерсть с которой прилежно сучила. Все ее десять рабынь сидели около нее и также пряли.
Она встала с изящной мраморной скамьи, на которой сидела, и тихо, величаво пошла навстречу жениху.
— Я помешал твоим занятиям, моя прекрасная, моя несравненная, моя… — начал очарованный старик.
— Будущая жена может трудиться в присутствии своего будущего мужа… сядь подле меня, мой милый Аврелий, прочти еще раз буквы наших имен, которые мы вместе с тобою вырезали на этом дубе в день нашей помолвки… взгляни, я им не даю зарастать, чищу их… погляди, сколько шерсти я сегодня напряла… я буду прясть и при тебе, — это мое любимое занятие: хорошая хозяйка должна любить пряжу летом, а зимою тканье.
Старик молчал, упоенный очарованием; красавица пряла, сидя подле него, и поминутно, будто случайно, то касалась его руки своею рукою, то обворожительно улыбалась, то обдавала его жгучим взглядом, все время говоря о любимых ей занятиях хозяйки, обязанностях супруги и милой ее сердцу тишине сельской жизни в глуши.
— Мое сердце, Аврелий, — говорила она, — никогда не стремилось ни к одному из римских молодых щеголей, потому что я знала, что молодые люди — все ветреники и ни один не может любить неизменно. Я блаженствую в здешнем тихом доме, как пловец в тихой пристани; наряды меня не тешат. Я слышала топот твоего коня, когда ты примчался к крыльцу, но не вышла тебя встретить, потому что боялась покинуть моих рабынь. Ты знаешь, что рабыни — лентяйки; они всегда злоупотребляют отсутствием госпожи; их надо бить чаще, не правда ли, Аврелий? их надо бить палкой.
— Ах, какая ты разумная девица!
— Я тебя сейчас угощу сладким пшеничным киселем с изюмом; хочешь? я сама варила; я редко доверяю приготовление моей пищи кухарке.
— Да, принеси киселя, потому что я завтракал сегодня на скорую руку в поле.
— Этот кисель сварен мною на старинный лад; ты знаешь, как его варил мудрый Катон и все каши предки; с медом, с изюмом… с песком и червями, — шепотом договорила она, уходя.
Котта любовался ее плавными, тихими движениями, когда она шла в дом; он предался своим мечтам и незаметно для самого себя сладко задремал на скамье под дубом.
— Кушай, мой несравненный! — сказала Люцилла, разбудив своего жениха. Она села около него на скамью, держа на коленях глиняную плошку с киселем.
— Что это, Люцилла, кисель-то хрустит на зубах? — спросил старик.
— Это такая мука опять попалась… кушай, милый; я глубоко уважаю моего покровителя, но не могу хвалить его слабого надзора за рабами, они вчера отвратительно смололи муку.
— Да, здесь народ избалован; не то что у меня, провинятся, — я их палкой.
Вспомнив свои злосчастные приключения с лошадью и порогом, Котта начал подробно их рассказывать невесте и до того увлекся любимой темой жалоб и брани, что ел кисель с удовольствием, не замечая, что в нем был подмешан песок, плавал небольшой паук и червяк с несколькими мухами; он все съел, утерся принесенным полотенцем и похвалил поваренное искусство Люциллы.
— Превосходный кисель, Люцилла!.. главное, в нем много меда.
— Если б поскорей настало то блаженное время, когда я буду каждый день стряпать для тебя!.. Аврелий, зачем ты отсрочил до Вакхова дня нашу свадьбу?
— Ты знаешь зачем: твой отец писал, что вернется из Цельтиберии к тому времени.
— Зачем нам его ждать? Кай Сервилий мне его вполне заменил по закону. К чему нам отсрочивать наше счастье? совершим бракосочетание поскорее!
— Люцилла! чем я снискал такую любовь?
— Назначим свадьбу завтра!.. сегодня ты едешь в Нолу, там, вероятно, теперь много твоих знакомых, потому что сегодня нундины ид ноября[17] и все съехались на базар.
— Ах, какой восторг!.. ты сама прежде откладывала свадьбу до приезда отца, а теперь…
— А теперь благоразумие внушает мне ее ускорить; может быть, мой отец не согласится на наш брак; ты знаешь, что у него есть на это странные взгляды, с предубеждениями против жителей провинции. Он непременно захочет, чтоб я вышла за человека, живущего в столице, среди суетной роскоши.
— Твоя правда. Семпроний мне самому когда-то говорил, что отдаст тебя за самого знатного человека, занимающего высокую должность. Я дорогой переговорю с Сервилием об этом, а завтра или после завтра…
— Непременно завтра, непременно завтра!
— А что? что ты так глядишь на меня странно?
— Меня мучит предчувствие… я видела сегодня ужасный сон, мне снилось, что я, в брачных одеждах, иду в твой дом…
— Ну, ну!.. произнес старик с самым сильным вниманием.
Всякие пустяки из области суеверия его тревожили.
— Вдруг, на самом пороге, не ты, а огромный орел подхватил меня и унес высоко, высоко… я видела с высоты неба, что на твоем доме сидит филин, а крыша развалилась… я проснулась в ужасе и стала молиться, призывая всех богинь по очереди… потом я задремала и ясно слышала над своим ухом какой-то таинственный голос, прошептавший: «завтра!»
— Это голос богов. Да, завтра; нечего откладывать!.. что это сосед так медлит со своею повозкой? моя лошадь, я думаю, изрыла весь двор копытами от нетерпения… прощай, моя милая!
— Прощай, мой несравненный!
Жених и невеста расстались.
— Прощай, мой несравненный старый филин, на веки!.. не назвать теперь тебе меня своею женой, не закабалить тебе теперь меня в неволю никогда! — вскричала Люцилла с хохотом, после разлуки с женихом, и, вынув из складок своего платья таинственное послание, принесенное вчера Катуальдой, в двадцатый раз прочла роковое известие, делавшее ее брак с Коттою невозможным надолго, а при ее умении пользоваться обстоятельствами — невозможным навсегда.
Глава XVIII
Третья беда хуже двух первых. — Не во время смерть
Расставшись в восторге со своею невестой, под обаянием ее любезности забыв свои злосчастные приключения с лошадью и порогом, Аврелий Котта уселся на свою клячу и выехал по дороге в Нолу, не дожидаясь Сервилия, помогавшего слугам закладывать лошадей в повозку.
Сосед скоро нагнал его, и они поехали тихонько рядом, охотно и любезно переговариваясь между собою.
— Она еще не твоя, а ты уже начинаешь ее баловать, — сказал Котта, указывая на Катуальду, сидевшую рядом со своим новым владельцем, — у меня, сосед, не так: я еще никогда в жизни не сажал раба или рабыню рядом с собою. Раб может сидеть, с позволения своего господина, только на полу или на земле, у ног его, — и это, по-моему, большое снисхождение. Я позволяю Бариллу сидеть при мне, только когда он читает твои стихотворения, сочинения Катона или Магона-карфагенянина о хозяйстве; это я ему позволяю в награду за то, что он хорошо читает.
— У тебя, сосед, свои правила, у меня — свои, — уклончиво ответил Сервилий, хорошо знавший, что нет ничего легче, как поссориться с Аврелием Коттою.
17
Нундины — девятый день первой и третьей недели месяца — были вроде праздничного, ярмарочного дня, как наше воскресенье. Римляне не считали время неделями в смысле нашей седмицы, которая введена из греческого календаря, как и все счисление; их числа считались от дальнейшего дня к ближайшему, так что после 8 числа приходилось 7 и т. д. Этот бестолковый счет, во избежание бессмыслицы, я заменяю словом «неделя» в смысле периодов времени от одних нундин до других, от ид до календ и т. п.