— Будто?
— Конечно, это твой великий подвиг; это славнее всего, что ты совершил в нашем союзе. Цицерон и Помпей хотели для Люциллы развестись со своими женами, чтоб на ней жениться, и также ушли ни с чем. Ты всех их превзошел… быть предпочтенным Помпею и Цицерону!.. разве это не великий подвиг, не слава?
— Да, я ею избран и предпочтен всем. Я этим горжусь и восхищаюсь сильнее, чем мог бы гордиться и восхищаться, если б даже меня избрали в консулы. Приобрести себе женщину, иметь которую все добивались и не успели, — это верх блаженства!
— Весь Рим уже знает о вашей взаимной любви и хвалит тебя. Ты, положительно, сделался героем.
— Не повредит ли моим планам слишком ранняя огласка?
— Торопись.
— Да, Фламиний, — угрюмо вмешался мрачный брюнет, до сих пор молчавший, — я не люблю, когда мои помощники слишком долго стонут о любви у ног своих красавиц. Ты знаешь мои правила: сегодня я помещу мою жертву в проскрипции, завтра — удар кинжала. Так и с женщинами: сегодня я взгляну и скажу — она будет моей; завтра — исполню.
— Я сам держался этого правила, диктатор, — ответил Фламиний, оробев под мрачным взглядом больших черных глаз, устремленных на него бледным брюнетом, — я всегда кончал мои любовные интриги в неделю, а самые длинные — в месяц, но… тут другое дело. Вспомни, диктатор, что у отца Люциллы двести миллионов, а она единственная наследница. Разве такая сумма не стоит вздохов целого года?
— Неправда!.. больше двух лет ты беспрестанно скрываешься от нас сюда.
— Не от вас, а от ростовщиков.
— А ты любишь Люциллу?
Взгляд бледного человека, которого Фламиний называл диктатором, дико сверкнул, как взгляд тигра, почуявшего добычу.
— С поразительной красотою в ней соединяется просвещенный ум, твердость характера и…
— И всякие дальнейшие совершенства! — договорил Лентул со смехом.
— Я также об этом слышал, — сказал брюнет, — за твои подвиги позволяю тебе, Фламиний, обладать ею нераздельно целые полгода со дня похищения, а потом ты ее уступишь мне.
— А если она не согласится?
— А наши молодцы-корсары? ты их забыл?.. ты сказал, что у нее двести миллионов… отлично!.. преклоняюсь пред твоим счастьем. Ты будешь крезом и одолжишь мне взаймы полмиллиона на другой день после похищения или свадьбы, все равно, что у вас там с нею будет. Я ведь не для себя прошу; ты знаешь, что я не люблю роскоши, я прошу для блага народа, потому что наш союз кровавой клятвы имеет целью только одно благо народа. Я хочу устроить великолепный спектакль, звериную травлю и бой гладиаторов перед выборами… я — ваш диктатор, но хочу, наконец, кое-чем быть и для Рима; я буду консулом.
— А из консула превратишься в диктатора, благодаря нам, и я первый попаду в твои проскрипции, потому что я потомок древнего аристократического рода.
— Полно шутить, Фламиний!..
— Теперь ты меня даришь твоей благосклонностью, потому что я страдаю от долгов, как и все члены нашего союза, но тогда…
— Вспомни, что я — не Марий; я — патриций, хоть и не древнего рода, а включен в это сословие Суллой, как его верный помощник. К чему же мне убивать патрициев, если они согласятся мирно поделить свои излишки с нами, бедняками, у которых есть ум, сильная воля, сильная партия друзей даже в самом сенате, но нет одного — денег.
— У нас их, кажется, никогда и не будет, хоть бы мы обобрали всё сундуки богачей! — вмешался Лентул. — Да что такое деньги? пустяк, которые нынче нажил, завтра прожил, потом опять нажил… стоит только уметь хитрить…
— И владеть кинжалом! — договорил предводитель.
— Другое дело — добыть себе то, чего ни у кого нет. Деньги-то и у Аврелия Котты есть, — сказал Лентул. — Когда ты будешь богат, Фламиний, я охотно продам тебе мою чашу из черепа коня Ахиллеса. Что тебе тогда будут стоить такие пустяки, как двести или триста тысяч сестерций!
— И за сто тысяч уступишь, — усмехнулся Фламиний, польщенный расположением предводителя, восхвалявшего его подвиги.
— Клянусь тебе всеми богами, что не могу сбавить ни одного семиса[18]. Ты подумай: конь Ахиллеса! Дотрагиваясь до чаши, ты дотронешься до того самого места, до которого касался величайший из героев. Такой чаши ни у кого нет.
— А я тебя сделаю предводителем всадников, когда буду открыто избран в диктаторы, — сказал брюнет, — предводитель всадников, как и диктатор, — один на все государство. Когда я утомлюсь бременем моей славы и власти, как утомился Сулла, то, подражая моему учителю, удалюсь в тихую деревеньку, а власть диктатора отдам тебе, Фламиний. Ты — диктатор!.. подумай об этом: разве не стоит отдать за один звук этого слова все миллионы женщины, которая к тому времени успеет тебе наскучить? ты — диктатор!
Он отвернулся от Фламиния; ядовитая улыбка скользнула по его бледным, тонким губам и мгновенно исчезла с этого окаменелого лица.
— Но пока у меня еще нет миллионов Люциллы, — сказал Фламиний, — дай ты мне сам что-нибудь взаймы; не продавать же мне мою галерею редкостей или римский дом.
— Я тебе охотно дам… добрый совет, — ответил предводитель с новою мимолетною усмешкой, — не женись на твоей богине красоты.
— И не получить ее приданого?
— Друг, мне ли ты это говоришь?! твои ли это слова, мой герой, опытный в делах этого рода?! стоит раз увезти женщину от ее отца или патрона, — и пойдет она со всем своим приданым за тобой на край света.
— Только не Люцилла!
— Ха, ха, ха!.. и она пойдет, мой друг!
— Как же это сделать?.. Несмотря на всю любовь свою, она держит себя со мною, как будто с простым знакомым. Она говорит со мной о любви, о будущем счастии, но…
— Начал говорить — договаривай!
— Я не добился от нее даже поцелуя.
— Я тебя не узнаю!
— Козявка! — вскричал Лентул.
— Когда я буду ее мужем, она будет козявкой!
— Конечно, конечно! — усмехнулись оба спутника.
— Что же мне делать?
— Обмани ее, — сказал брюнет, — уверив, что женишься в Неаполе, отложи женитьбу до переезда в Байи; приедешь туда — найди новый предлог для отсрочки брака до Рима, а тем временем… деньги твои и… кинжал также твой.
— Ах!
— Тебе ее уж не жалко ли стало, или ты забыл правило нашего союза? Мы можем любить и защищать женщин только полезных нам. Такова моя Орестилла и другие. Все вредное для нас — в проскрипцию и прочь!
— А если моя жена будет всей душой предана нашему делу?
— Заплачь о ней поскорее, мой ребенок, и умоляй, меня — папа, не тронь мою игрушку!.. Еще я ни слова серьезно не сказал, а ты уж ее защищаешь!..
Брюнет и Лентул громко расхохотались.
— Я ее заставлю служить нам… служить тебе… народу, кому прикажешь! — бессвязно восклицал Фламиний почти в отчаянии.
— Теперь я приказываю тебе одно: увези Люциллу до приезда ее отца из Испании.
Они доехали до усадьбы и спешились.
Глава XX
Двенадцать проскрипций
Усадьба молодого Квинкция Фламиния, граничившая с владениями Кая Сервилия, была одним из тех несчастных поместий, в которых нет во власти помещика ни кола, ни двора, ни закуты, потому что все до последнего бревна и гвоздя там было заложено жиду-банкиру, который эксплуатировал, как хотел, заложенное имение, не могшее, по тогдашним законам, в случае неплатежа процентов, перейти в его собственность, но могшее быть проданным другому помещику из знатных.
Тамошний дом походил на заброшенные развалины богатого замка или маленькой крепости, потому что был обнесен высокою, каменною, довольно хорошо сохранившейся стеною. Он был деревянный, построенный без всякого стиля, или, лучше сказать, в том причудливом, не поддающемся правилам архитектуры, стиле, в каком и до наших дней строятся подобные загородные игрушки капризных мотов, требующих от архитектора сооружения палат чуть не в 24 часа.
На его главном фасаде был устроен глубокий римский вестибулум, но с египетскими колоннами; окна были расположены без симметрии, разной величины и вида: одни из них были круглы, другие длинны, перед некоторыми красовались выступы вроде балконов.