Из значительных лиц на моей стороне Марк Красс, наш знаменитый богач, Юлий Цезарь и много других, менее значительных лиц. Они не принадлежат клятвенно к нашему союзу, но их симпатии прочны, потому что основаны для одних на ненависти к Помпею, для других — на надеждах с нашей помощью достигнуть славы, чего им, конечно, не удастся, но их не следует разуверять до времени.
Цицерон готов говорить свои речи в пользу каждого, чье дело в хорошем положении; он — тонкий дипломат, знает, кому угодить; стоит нам взять верх на выборах, — Цицерон наш со всем его красноречием.
— Он сам добивается консульства, — сказал Лентул.
— Добиваться — не значит добиться, — возразил Катилина, — если добьется, не проносить ему своего консульского плаща и одной недели!
Выяснив положение нашего дела, я перехожу, друзья мои, к объявлению моих других намерений.
Двенадцать месяцев у нас в году. Прошедший год был очень счастлив для моего дела. Поэтому и новый путь, открывшийся для меня со смертью Суллы, я начну, подобно Вертумну, богу года, двенадцатью проскрипциями.
— Двенадцать проскрипций! — вскричали партизаны, одни — со злобной радостью, другие — с ужасом.
— Да, — ответил Катилина, — двенадцать проскрипций должны очистить мой путь к диктаторской власти… слушайте, друзья мою волю; ты, Лентул, записывай имена проскриптов, а ты, Фламиний, называй мне по порядку месяцы. Первый месяц года…
— Март, — громко сказал Фламиний.
— Кней Помпей должен умереть за то, что считается лучшим гражданином Рима, — мрачно сказал Катилина. Лентул записал.
— Апрель, — продолжал Фламиний.
— Марк Туллий Цицерон должен погибнуть за то, что добивается консульства.
— Май.
— Кай Юлий Цезарь.
— Да ведь он наш сторонник, — возразил Лентул.
— Он погибнет, когда мы вычерпаем все его расположение и он уже будет не нужен нам. Продолжай, Фламиний.
— Июнь.
— Марк Красс; мы его погубим, когда опустеют ради нашего дела все его сундуки.
— Квинталий.
— Великий Понтифекс; он стесняет своим строгим надзором жизнь весталок; мы их освободим от бремени их тяжких обетов. На его место надо постараться поместить человека, преданного нам, чтобы сокровищница храма Весты была в наших руках. Дальше!
— Секстилий.
— Марция, дочь Марка Аврелия.
— За что же ее, диктатор? — спросил Лентул.
— Она очень богата и принесла с собой огромный капитал. Имущество весталки, не оставившей завещания, переходит во власть храма.
— Сентябрь.
— Лукулл; он ест вкуснее всех в Риме. Ха, ха, ха!.. нет вины у человека — придумаем ее.
— Октябрь… позволь, диктатор, мне…
— Что?
— Самому назвать проскрипта, — сказал Фламиний.
— Говори!
— Кай Сервилий Нобильор, мой сосед. Он — бездетный человек; если он умрет без завещания, Восточная Риноцера будет моей, в силу завещания моего прадеда, а его деда.
— Хорошо. Дальше!
— Ноябрь.
— Клеовул-ростовщик; мы все ему очень много задолжали.
— Sofos! браво! ха, ха, ха! — раздались по подземелью возгласы партизанов, — долой всех ростовщиков и кредиторов!
— Декабрь, — продолжал Фламиний.
— Афраний.
— Я? — вскричал молодой человек, сидевший на отдаленной скамье.
— Не ты, а Марк Афраний, пасынок Орестиллы, он ей надоел, осмелившись порицать ее любовь и щедрость ко мне.
— Январь.
— Люций Семпроний Тудитан, претор дальней Испании.
— Диктатор! — возразил Фламиний с испугом, — за что его? Его не надо!
— Его в проскрипции для того, чтоб он не мешал тебе спокойно распоряжаться миллионами его дочери, — ответил Катилина и устремил на Фламиния пронзительный, леденящий душу взор, от которого кровь застыла в жилах молодого человека.
Он побледнел, но, собрав все свое мужество, сказал:
— Февраль.
— Твоя Люцилла, когда она надоест нам с тобою, друг мой, ты убьешь ее сам через год после похищения.
Подземелье снова огласилось диким хохотом разбойников.
— Теперь, друзья, — сказал Катилина, — идите приготовляться к отъезду в Путеоли, чтоб оттуда провожать тело великого Суллы в Рим.
Разбойники-партизаны направились к выходу.
Фламиний, бледный не меньше предводителя, шатаясь, дошел до лестницы, ухватился за ее перила, обернулся и дрожащим голосом проговорил, обращаясь к Катилине, который остался с Лентулом в подземелье:
— Твой новый путь, диктатор, ты начинаешь при дурном предзнаменовании — четные числа несчастны!
Сказав это, он ушел наверх вслед за другими.
Катилина вздрогнул; душа этого низкого человека, чуждая всякой веры в богов, была подвластна суеверию.
— Фатум! Рок! — вскричал он, охваченный паническим страхом за свое будущее.
— Ты позабыл, диктатор, тринадцатый месяц, — сказал Лентул, — ты позабыл добавочный мерцедоний с неодинаковым количеством дней[20].
— Хорошо, — ответил Катилина, — этим мерцедонием будет Фламиний, за то, что он, как зловещий филин, прокричал мне предвещание несчастья.
— Он и Люцилла, оба прекрасны, — заметил Лентул, — их можно выгодно продать. Без них для наших кинжалов немало работы; ты позабыл, диктатор Катона, Лепида, Муммия, Аврункулея Котту, Аврелию — мать Цезаря, Теренцию — жену Цицерона…
— Говори, говори!.. Кого еще?
Вынув свой кинжал, злодей глядел с наслаждением на его острое лезвие.
Лентул продолжал перечислять и записывать имена лучших людей Рима, насчитав несколько десятков.
— А все-таки Фламиний и Люцилла должны быть убиты! — прервал Катилина. — Но этот дурак — клад теперь для нашего союза; ухаживай за ним, льсти ему, Лентул, не упускай его из вида, поощряй его страсть к новизне и редкостям. Молодцы привезли недавно, вместе с прочими товарами, дрянную нумидийскую сбрую и плащ из львиной шкуры. Эти вещи не стоят 100 динариев за обе. Уверь Фламиния, что это вещи царя Масиниссы… приделай к сбруе две-три серебряные побрякушки и вырежи что-нибудь на них, нацарапай гвоздем, например «Сципион-консул своему другу на память» или другое вроде этого.
— Курий ненадежен.
— Я это давно заметил; он не вовремя напивается: я однажды его видел под окном моей комнаты; он подслушивал.
— Прикажешь? — спросил Лентул, вынув кинжал.
— Погодим. Я его пошлю лучше на дело, при исполнении которого он будет убит. Он убьет Помпея или Цицерона, и будет казнен.
— Спасая себя, он выдаст наши тайны.
— Он не так много знает, чтоб нам его бояться. Где улики против нас?
— В этом доме.
— Ха, ха, ха!.. эти товары могут уличить Мелхолу, ее отца и Фламиния, при чем же тут мы? Бумаги я все прячу, никто не знает куда… все идет отлично!.. Но, Лентул… четное число… несчастное число… я оговорился… оговорился!
Глава XXI
Последнее прости
Партизаны все разъехались из Риноцеры, кроме Фламиния и Лентула.
— Довольно вам пить-то, ненасытные язычники! — сказала Мелхола в ответ на просьбу последнего принести новую амфору хиосского.
— Подавай, ворчунья, без рассуждений! — вскричал Лентул, — разве мы твое вино пьем? Весь погреб наш; весь подвал наш; все наше… самый Рим скоро будет наш!.. Знать никого не хотим… знать ничего не хотим… двенадцать проскрипций… тринадцать проскрипций…
Амфора принесена, и друзья принялись снова пить. Господствующая страсть Лентула — болтливость прорвалась сквозь плотину сдерживавшего ее рассудка со всею силой при помощи хиосского.
Фламиний, пораженный, так сказать, в самое сердце проскрипцией Люциллы и ее отца, не мог охмелеть ни от какого количества выпитых циатов[21]; вино не опьяняло, а только горячило его кровь и воображение.
Мелхола чутко прислушивалась к болтовне Лентула.
— Двенадцать проскрипций, — сказала она, — что так много? не верю.
20
Календарная путаница этой эпохи отлично характеризуется Моммсеном в разных местах его «Римской истории». Почти нет ни одного времени события, которое не требовало бы себе переложения на наш счет. Эта ошибка произошла оттого, что год делили на 300 дней, иногда растягивали его, как заблагорассудится понтификам, — заведовавшим календарем. Мерцедоний прибавлялся не к каждому году.