Иногда эти картины сменялись деревнею, полною жизни с ее говором и беготней. Повозки останавливались у цистерны, кучера поили лошадей и давали им отдохнуть и поесть на лужайке; господа и слуги вместе закусывали, разложив костер и сварив горох в котле, повешенном над огнем, или зажарив курицу, или напекши лепешек с салом.
Аврелия видела горные каскады, с шумом вливающиеся в реки, по которым несутся лодки с рыбаками, кидающими невод, весело распевая.
Одни картины сменялись другими.
Для Аврелии все это было ново; все ее занимало; ее спокойствие ничем не нарушалось, потому что отец до того увлекся своими сетованьями об умершем, что, толкуя одно и то же невольнику, позабыл о ней и ни в повозку не звал, ни во время остановок не придирался к ней.
Сначала Аврелии ненадолго как будто взгрустнулось о всем и всех, что и кого она покинула.
Припомнилась ей ее комнатка, простая, выбеленная, маленькая комнатка без всяких украшений, но полная воспоминаний, и далеких и близких, украсивших ее лучше всяких дорогих картин.
Там она играла ребенком со своею давно умершею нянею: там ее ласкала, учила прясть и шить ее нежно любимая мать, умершая четыре года тому назад в преклонных летах спокойною смертью.
Если б она теперь была жива, не случилось бы с Аврелией многого, что ее измучило в такие молодые годы. Мать была ее защитницей перед отцом, ее советницей и руководительницей. Теперь, увы, ее уж нет на свете!..
В этой же комнатке учил ее, Катуальду и Барилла Аминандр; там же он и простился с ней, проданный ее отцом другому господину. Он бежал: где он теперь? что с ним сталось? Аврелии памятен его прощальный взгляд, полный тоски и нежности. Общая скамья в классной комнате всегда тесно сближает детей между собою. Барилл, Аврелия и Катуальда подружились между собою, потому что в детстве различие сословий и общественного положения не существует. Выросши, они поняли это различие, но оно не расторгло уз их дружбы.
Барилл обожал свою добрую госпожу, подругу ученической скамьи, благоговел перед нею, а Катуальду полюбил. Изучив отлично характер своего господина, молодой сириец умел хитрить с ним и ему непременно удалось бы жениться на Катуальде, но она об этом не хотела слышать, видя в нем только друга детства и боясь участи своего учителя, разлученного с женой.
Аврелии, как она откровенно высказалась Сервилию, некогда было любить. Что такое были ее думы об Аминандре, — любовь или одно сожаление о его грустной участи, — она не понимала.
— Если б это был даже невольник, — сказал ей Сервилий, — я устрою ваше счастье.
Странное чувство охватило ее сердце при воспоминании этих слов, если она встретит теперь Аминандра, как она на него взглянет? любит или не любит она его? разбойник ли он теперь, или это только клевета?
Такие думы о прошлом мало-помалу, под влиянием новизны обстановки в путешествии, сменились более радостными мечтами. Что ждет Аврелию в Риме? как ее там встретят и примут дядя, тетка, двоюродные сестры, брат ее Квинт, женившийся на Семпронии? она обо всем, что с нею случится, непременно подробно напишет своему дорогому Сервилию; отец, не знавший ничего о их разрыве, позволит ей писать жениху при всяком удобном случае. Вспышка горячего чувства любви, вызванная сочувствием к печали отвергнутого жениха, прошла. Аврелия убедилась в доброте старика и полюбила его, но эта любовь перешла в спокойное воспоминание о его твердости и непреклонности, с какою он победил свою любовь после произнесения клятвы солнцем, одной из самых священных.
Сервилий для Аврелии — друг и покровитель, больше никем быть не может; она покорилась этой неизбежности и успокоилась.
Так она проехала город Капую, некогда гордый своим величием и сильный в военном отношении, но теперь сокрушенный Римом, ставший почти не лучше Нолы.
Аврелия достигла, хоть, может быть, и кратковременной, желанной свободы. Ее не зовет поминутно отец, не посылает беспрестанно по хозяйству, отменяя свои же приказания, забывая их и противореча самому себе, а после выговаривая ей за неисполнение того, что сам же запретил. Ей не надо возиться с горохом, перцем, сыром, курами и телятами. Часто нагоняли ее отца разные знакомые, ехавшие, как и он, в Рим. Другие встречались с ним в деревнях, вынужденные отстать от процессии, чтоб починить изломанное колесо или переменить усталую лошадь; встречались у цистерн, где поят лошадей; предлагали ему свои услуги. Раз одна из лошадей в повозке Аврелии распряглась; произошла остановка; нагнавшие их знакомые помогли в этой беде.
Котта со всеми охотно говорил и казался своей дочери далеко не таким капризным ворчуном, как она привыкла его видеть в деревне.
Уже проехали полдороги. Солнце садилось за далекие горы, озаряя своими прощальными лучами долину, раскинувшуюся глубоко внизу.
Путь шел на высоте, огороженный от обрыва огромными камнями.
Аврелия, уже вполне поддавшаяся впечатлениям путешествия, взглянула вниз, в эту пропасть, пестревшую желтыми нивами, зелеными лугами, белыми и желтыми домиками поселян, серебристыми речками. Все это тонуло в зелени деревьев, везде рассаженных для защиты от зноя.
В первую минуту сердце молодой девушки содрогнулось от ужаса; ей показалось, что она вот-вот сию минуту полетит стремглав в эту пропасть вместе со своею повозкой и слугами.
Но повозка тихо, спокойно катилась… не такой ли представляется земля богу Гелиосу, когда он глядит на нее со своей солнечной колесницы? не такой ли видят землю Меркурий и Ириса, вестники Юпитера и Юноны, первый, летя в своей крылатой шляпе и крылатых сандалиях, а вторая, сходя пс радуге? Это подумалось Аврелии, и чувство беспредельного, никогда еще ею не испытанного восторга охватило ее душу.
— Ах, как прекрасна земля! ах, как она прекрасна! — воскликнула она громко, не в силах удержаться.
— Не для всех она прекрасна, потому что боги не ко всем милостивы, как к счастливой дочери почтенного Аврелия Котты, — ответил на ее восклицание нежный шепот у самого ее уха.
Обернувшись, Аврелия увидела прекрасного молодого человека, ехавшего верхом около ее повозки.
— Кучер твоего родителя не заметил, что из колеса выпал вот этот гвоздь, — продолжал очаровательный незнакомец, — я его увидел, поднял и считаю долгом возвратить.
— Кто ты? — тихо спросила Аврелия, смущенная этой неожиданной речью.
— Близкий знакомый твоего отца и… несчастнейший, беднейший из смертных, гонимый Роком и людьми.
Сказав это с превосходным пафосом, могшим сделать честь лучшему из актеров, всадник бросил на Аврелию взгляд, в котором опытная светская женщина встретила бы одну наглость изнеженного кутилы и отвернулась бы, а пожалуй, и плюнула бы в ответ на это.
Аврелия, никогда не видавшая ни театра, ни светских щеголей, вздрогнула, покраснела и потупила глаза.
— Кто ты? — повторила она, но всадник уже ускакал.
Она видела, как он обменялся приветствиями с ее отцом, возвращая гвоздь, будто бы выпавший из колеса его повозки, и исчез за поворотом дороги.
Квинкций Фламиний в эту минуту не лгал: не было во всей подлунной и подсолнечной ни одного человека из промотавшихся богачей несчастнее его; кредиторы, сговорившись, преследовали его, предъявляя свои ультиматумы и объявляя, что начнут иск, грозящий тюрьмой и продажей его любимой галереи редкостей, дома, земли, даже коня, седла, сбруи — всего, кроме единственной туники и пары башмаков. Ему пришлось бы сказать о себе пословицу: «Omnia meum mecum porto»[24].
Никто не давал ему больше взаймы. В обыкновенное время Фламиний был другом и любимцем своих ростовщиков, которые, что не редко между людьми одинаковой профессии, ненавидели одни других, особенно принадлежавшие к разным нациям: греки ненавидели жидов; армяне — галлов; итальянцы — всех и каждого, не родившегося на Аппенинском полуострове.
Следуя советам своего искусителя, Лентула, Фламиний брал взаймы у врагов-соперников. Когда один не давал ему покоя, его укрывал другой, срок векселя которого еще не истек.
Но теперь обстоятельства изменились: ростовщики, обманутые долгими обещаниями Фламиния жениться на Люцилле, нежданно для него помирились на пункте его векселей, узнали, где он скрывается, пред самым его отъездом в Рим нахлынули к нему, в Западную Риноцеру, одни — лично, другие — в лице своих поверенных, и предъявили ультиматум: если чрез месяц он не женится — засадят его в тюрьму и продадут его римский дом со всеми диковинами. Даже Мелхола не в состоянии была защитить мота от угроз своего отца. И Натан с сыном присоединились к прочим.