Утратив прежнюю простоту, Рим еще не прославился роскошью, все равно как, лишившись своей прежней чистоты нравов, он еще не прославился пороком. Это была переходная эпоха; там все стояло на рубеже между старым и новым, не имея возможности возвратиться к первому, но еще не дерзая броситься к последнему. Там все было под сурдинкой: добродетельный человек не смел открыто проповедовать своих мнений, боясь, что их осмеют; порочный не смел, как впоследствии, открыто хвастаться злодеяниями. Все старались казаться людьми порядочными, хоть очень хорошо знали, что, нося маску этой порядочности, никого ей не обмануть, точно так же, как никто не мог обмануть и их.
Все знали все, что делают их ближние, но и все молчали об этом, если их не заставляли нарушить молчание крупным скандалом. Тогда все с негодованием отворачивались от человека, явно нарушившего благопристойность; скандалиста не принимали в хорошие дома, пока он не восстановит своей чести, не смоет пятна. Это было, однако, не трудно сделать: стоило отличиться на войне, пожертвовать крупную сумму в пользу бедных, отделать храм — и честь восстановлена. Иногда достаточно было даже женитьбы на особе из знатного рода.
Знатная родня, принимая отверженного, восстанавливала его честь, и никто уже больше не смел поминать о прошлых прегрешениях.
Квинкция Фламиния, промотавшего два приданых и три наследства, после его пятого разорения никто из лиц сенаторского звания не принимал, но никто и не говорил о нем; Фламиний как будто умер; умер он смертью птицы Феникс, сжегши сам себя, чтоб потом опять вылететь из-под своего пепла с новой славой на новых крыльях.
Люция Катилину также не принимали в домах порядочных людей за его чересчур близкое побратимство с ворами, разбойниками, корсарами и гладиаторами. Но Катилина был до сих пор, как во времена диктатуры Суллы, сенатором, заседал рядом с людьми вроде Помпея, имел право голоса и мог быть избранным в консулы или преторы, потому что ни в каком дурном деле его не могли уличить, а без улик, несмотря на самую дурную молву, нельзя было лишить его звания и прав.
Сулла, главный покровитель Катилины, умер.
Взоры всех и каждого с ожиданием устремились на нескольких знатных молодых людей, могших теперь сделаться главами партий.
Кто будет господствовать в Риме? кто одолеет на этой открывшейся арене? — это могло решить только будущее время, после похорон знаменитого диктатора.
Наскучив величием и властью, Сулла сложил с себя в присутствии народа знаки своего сана и удалился в свое поместье близ Путеоли. Там он вел самый мирный, сельский образ жизни среди своей семьи, занимаясь охотой, рыбной ловлей, писанием своей автобиографии и юмористических повестей, которые читал своему другу, старому трагику Росцию, не намереваясь возвращаться в шумный водоворот политической жизни.
Пока был жив этот знаменитый, могущественный человек, никто не дерзал быть преемником его власти и славы в Риме.
Он умер… он умер, оставив Риму наследство в лице восстановленной им аристократии, имевшей многочисленных, тайных и явных противников, как и всякое учреждение, введенное насилием. Кто были эти противники? До времени это было тайной, а покуда Рим только знал, что под этим величественным зданием таится ужасный вулкан, готовый к взрыву.
Не было ни вождя, ни идеи, явно высказанной против установившегося порядка вещей, но каждый римлянин сознавал, что если не сегодня, так завтра все здание, воздвигнутое Суллой, рухнет, быть может, задавив своими обломками многих, невинных вместе с виновными.
Марк Катон, идеалист по принципам, мечтал о восстановлении древних законов и быта римлян; надеялся воскресить то, что на веки умерло.
Цетег со своей возлюбленной Прецией лелеял иные надежды. Это был один из усердных слуг Мария, изменивший ему и пользовавшийся милостями Суллы, подобно Катилине, как ловкий доносчик и интриган.
Сообщник злодейств Катилины, Цетег мечтал о новом терроре.
Кумиром толпы был Кней Помпей, честное лицо которого вошло в пословицу; его любили за то, что он не выставлял себя слишком резко приверженцем какой-либо партии. Ему было только 28 лет от роду, и он уже успел заслужить триумф за победы и титул императора. Сулла в шутку звал его «великим».
К несчастию, ум его не соответствовал его славе. Это была личность, выдвинувшаяся благодаря протекции диктатора. Он был хорошим хозяином дома, добрым, любящим мужем, офицером, любимым солдатами, но вовсе не способным к великой роли полководца армии или главы партии.
Для здания, воздвигнутого Суллою, он был плохой опорой.
Нельзя было рассчитывать и на Марка Красса, знаменитого богача этого времени. Главною страстью и целью жизни этого человека были деньги. Для выгодной спекуляции он был готов на все; он покупал имения казненных, брал подряды на постройку зданий, давал взаймы деньги, как ростовщик, даже не стыдился улаживать, где было выгодно, для своих клиентов в суде или на выборах подкупы, в чем его однажды даже уличили.
Всегда он был приверженцем той партии, которая торжествовала. Где была выгода — там были и симпатии Красса.
Юлий Цезарь был тогда еще ветреным юношей, мечтавшим больше о пирушках и женщинах, нежели о политике. Знаменитая роль, которую ему привелось впоследствии играть на сцене Истории, была для него предсказана и предугадана только одним Суллой, который предостерегал своих друзей от этого мальчика в юбке[25], говоря, что он стоит десяти Мариев.
Симпатии Цезаря не могли клониться на сторону порядков, заведенных Суллой, потому что он был племянник Мария и зять Цинны, одного из друзей последнего. Он не мог пристать к какой-либо партии, потому что, не смотря на свою молодость, ветреный в делах любви, он был рассудителен, как мудрец, во всем, что касалось государства, и хорошо знал, что еще успеет вдоволь наплаваться по волнам этого бурного океана.
Он сражался, командуя небольшим отрядом, на востоке, потом путешествовал для своего удовольствия по Египту и Греции. В день смерти Суллы Цезаря не было в Риме и он не мог быть на похоронах.
Марк Туллий Цицерон был уже тогда знаменитым адвокатом, но, как сенатор, еще ничем не выделился из среды прочих. Он еще не был ни претором, ни консулом. Ему было тогда не больше 30 лет. Характер этого человека представлял странную смесь чистого золота с блестящей мишурой. Его стремления и симпатии были загадкой для современников его молодости.
Смелый оппонент против Суллы, Цицерон в то же время охотно взялся защищать его друга Росция от обвинения в. отцеубийстве. Ласково разговаривая и даже, по-видимому, заискивая расположения Катилины, гремевшего фразами в пользу черни, Цицерон женился на аристократке и обставил свою жизнь самым недоступным этикетом. Многие считали его за лицемера, наружно служащего всем партиям и ни одной искренно не сочувствующего. Его историческая роль также тогда еще не началась.
Таково было положение дел в Риме в момент смерти Суллы.
Глава XXVIII
Провинциалка и столичные диковины. — Дядюшка-раб. — Голос с того света. — Уколотый язык. — Ягненок без копыт. — Что ни шаг, то впросак!
В Риме не дозволялось ездить ни с возами, ни седокам без поклажи на неуклюжих, деревенских повозках иначе как ночью, т. е. от заката до восхода солнца.
Зная это строгое полицейское правило, Аврелий Котта постарался въехать в столицу до запрещенного часа на рассвете. Но в столице мира уже началась суета, не взирая на раннее время. Поселяне спешили со своими фурами одни в город, другие из города. Мелкие лавочки и таверны на окраинах города были отперты для ранних посетителей из бедняков и поселян. Около одной из таверн стояла группа мужчин, резко отличавшихся от прочих, преимущественно городских пролетариев, живущих поденною работой, и поселян. Эти странные люди были одеты в кожаное платье и вооружены короткими мечами; все они были крепко сложены, здоровы, веселы, беззаботны и порядочно пьяны. Они с жаром о чем-то рассказывали досужим зевакам, внимательно слушавшим их горячие речи. До слуха Аврелии еще издали долетал этот говор десяти голосов, перебивавших друг друга и беспрестанно выкрикивавших: «наша честь» — «вот этот самый меч» — «череп пополам» — «я его вот так» — «после похорон я с ним бьюсь» и т. д.
25
Это выражение можно понять не иначе, как в том смысле, что Цезарь был в числе младших жрецов Юпитера, которые во время священнодействия не имели на себе другой одежды, кроме юбки. Их должность состояла в приготовлении посуды для старшего жреца, Фламена, в дорезывании жертвы и т. п., их называли камиллами. Сулла не хотел признавать Цезаря законным жрецом, потому что этот сан был ему дан Марием.