— Он и прежде был силен.
— Далеко не так, как теперь.
Барилл вынул и показал красивые серьги с жемчугом.
— Это для Катуальды, — сказал он самодовольно.
— Как ты достал?
— Аристоник подарил; он очень разбогател.
— Берегись бледных людей, Барилл! — сказала Аврелия уходя.
«Аминандр получил ужасную силу, в голове его умерло все хорошее… нет сомнения, что он встретил Мертвую Голову и стал его клевретом!.. а я с ним говорила; глядела в его глаза; цела ли и моя душа?» — подумала Аврелия в беспредельном страхе.
Аврелия легла, но ей не спалось очень долго; она мечтала в тишине вечера, околдованная и новой обстановкой, и коварным Лентулом. Все ей казалось восхитительным и вместе ужасным: и люди, и животные, и здания, и самая мебель до последней задвижки. Тетушка и кузины чрезвычайно добры и ласковы; Лентул — чрезвычайно умен, опытен, везде был и все видел; о чем его ни спросишь, — все знает, и так добр… безгранично добр!..
Бедный Кай Сервилий! его добродетели померкли в глазах Аврелии, потеряли цену, потому что из слов двоюродных сестер она вывела заключение, что здесь, в Риме, все хорошие люди не бьют рабов и ласково с ними обходятся, все отпускают их на волю или позволяют торговать. Сервилий — один из хороших римских патрициев — больше ничего. Ей показалось, что в Риме знатный человек и не может быть дурным, что все непременно похожи на Сервилия, все одинаковы. Дурными могут быть только люди из простонародья или фабриканты, потому что кузины сказали ей, что те бьют рабов. Мерилом добродетели человека для Аврелии только и было одно обращение с рабами, потому что она видела жестокость своего отца и благодушие Сервилия Нобильора, вращаясь всю жизнь почти только между этими двумя столь несхожими характером помещиками.
Аврелия отворила оконные ставни, села на подоконник и долго мечтала, любуясь темным небом, усеянным яркими звездами, сиявшими над тенистым садом, между деревьями которого белели статуи и вазы, и с наслаждением прислушиваясь к мелодичному плеску фонтана в купальне.
— Флавий!.. Флавий!.. — шептала она страстно и молилась о неизвестном ей несчастливце, гонимом Роком в лице какой-то женщины и злодея Мертвой Головы.
Из кустов вышла женская фигура в легком покрывале.
Аврелия высунулась из окна и тихо позвала:
— Клелия, это ты?
— Отчего ты не спишь, моя милая? — спросила девушка, подбежав к окну, — ты мечтаешь?
— Да… здесь так хорошо!
— О чем ты мечтаешь, о любви?
Клелия вспрыгнула на широкий цоколь; Аврелия нагнулась и обняла кузину.
— Да, Клелия, я люблю… ах, как я люблю!
— Кого?
— Не знаю кого… молодого человека, которого встретила дорогой.
— Он из знатных?
— Да.
— Ты можешь с ним здесь встретиться… ты знаешь его имя?
— Да.
— Как его зовут?
— Я не могу сказать.
— Я также люблю, Аврелия… я очень, очень счастлива… это было уж давно; мама взяла меня с собою и Марцией в первый раз в цирк. Я до того увлеклась представлением, что уронила мой веер за барьер; сенаторские места у самого барьера. Происходил бег на квадригах. Вдруг за барьер прыгает прекрасный молодой человек; рискуя сломать шею или даже попасть под квадригу[27]. Я вскрикнула от ужаса. Он упал и ушибся, к счастью, без особенных повреждений, поднял мой веер и бросился к выходу. Я получила мой веер из его рук и полюбила с этого момента безумно… целый год я не видела моего милого и тосковала. Однажды приходит ко мне отец и говорит: «Клелия, я тебя просватал». Мне это было очень неприятно, но я должна была покориться; если б жених не понравился, меня не стали бы принуждать. Представь мое удивление! — Люций Фабий, мой жених, оказался именно тем самым молодым человеком, о котором я мечтала с тоской целый год, не зная его имени. Когда я это рассказала маме, она также очень обрадовалась и сказала, что боги часто внушают отцу, кого выбрать мужем для дочери. У родителей самый верный инстинкт во всем, что касается счастья их детей. Иди, Аврелия, непременно за того, кого твой отец выберет.
— Клелия, я этого не могу. Отец выбрал мне жениха, но я ему самому откровенно сказала, что не люблю его, и он отказался.
— Напрасно!
— Он для меня стар; он сам мне посоветовал идти за молодого.
— Это другое дело. Но я пошла бы на твоем месте именно за него, потому что такое великодушие показывает доброе сердце.
— Но ведь я полюбила теперь другого.
— Не зная, кто он… это рискованно, милая… мое случайное счастье — не пример для других.
— Ах Клелия!.. я люблю его!
— Пойдем купаться… рабыни ждут меня у фонтана; я всегда купаюсь ночью.
— Люцилла также купается ночью; у нас ее за это все порицают, говорят, что это делают только беспорядочные особы.
— Провинция! — усмехнулась Клелия.
— Я вижу, что у вас все не так делают, как у нас.
— Пойдем же!
— Я не знаю, как выйти из дома; здесь так много дверей, что легко заблудиться.
— Вылезай в окошко.
Аврелия вылезла и пошла с Клелией.
Глава XXXI
Три письма с одинаковым содержанием. — De mortuis bene aut nihil
Клелия, прощаясь после ужина с матерью, сообщила ей странную новость, что Люцилла просватана в провинции совсем не за Фламиния, в чем их уверял болтливый Лентул.
Цецилия сообщила это своему мужу.
— Тут что-то неладно, жена! — заметил Марк, дружный с Семпронием, и немедленно написал в Испанию письмо такого содержания:
«Марк Аврелий Котта, консуляр и бывший претор, говорит своему другу, претору дальней Испании, достопочтенному Люцию Семпронию Тудитану, радуйся и здравствуй!.. приезжай, дорогой мой Семпроний, проведать твою дочь; ей грозит нечто дурное; подробностей не могу доверить бумаге».
По странному стечению обстоятельств, и Сервилий, выведенный из терпения последнею комедией Люциллы с Катуальдой и подушкой, решил просить ее отца взять от него неукротимую. Он написал в Испанию письмо такого содержания:
«Кай Сервилий Небильор, всадник и патриций римский, своему другу, Люцию Семпронию Тудитану, ищет искренний привет. Приезжай поскорее и возьми твою дочь с собой или передай ее на попечение другому, потому что не в силах укротить ее и не ручаюсь, не попадет ли Люцилла в беду, грозящую ей, неизвестно мне, от кого.»
Люцилла воспользовалась этим случаем и написала отцу от себя:
«Люцилла своему нежно любимому родителю шлет миллион поцелуев. Батюшка, выручи и спаси меня!.. я покорилась твоей воле; жила в добровольной ссылке, но умираю от тоски в этом скучном захолустье. Кроме скуки, мне грозит нечто ужасное, если ты не приедешь. Об этом я должна переговорить с тобой тайно от Сервилия. Будь в Неаполе в календы февраля[28] в гостинице, что на берегу моря. Несмотря ни на какие препятствия, я в этот день буду там и сообщу тебе тайну».
Гонцы на другой день в одно время понеслись с письмами от Марка Аврелия в Остию, от Сервилия и Люциллы в Неаполь.
Почты в те времена не было; письма передавались купеческими кораблями. Не мало времени должно было пройти, пока претор получит эти послания, соберется и прибудет в Италию.
Получив три письма, столь схожих по содержанию, Семпронию не оставалось ничего больше сделать, как, сдав свою должность легату, плыть на всех парусах в Неаполь и ждать свою дочь к назначенному дню в гостинице, что он и выполнил с военной точностью.
Несметные толпы народа ждали у городских ворот тело умершего диктатора. Верные своей поговорке: de mortuis bene aut nihil[29], римляне и съехавшиеся в столицу провинциалы забыли в этот день свои распри, единодушно собравшись на похороны Суллы. Многие выбежали даже в поле и с напряженным вниманием, нетерпеливо прислушивались, глядя на юг по направлению Аппиевой дороги. Солнце восходило.
Тревожные ожидания толпы окончились; вся она, как один человек, разом утихла, слушая доносимые утренним ветерком мрачные, громкие звуки труб и возгласов плакальщиц; тело подносили к столице.