На заре Вариний и Флориана ворвались в комнату Люциллы со своими новостями.
— Твой патрон закололся! — закричала Флориана, вбежавши в самый альков, где стояла постель красавицы, — Люцилла, вставай!
— Мертвая Голова похитил молодого сенатора! — кричал Вариний.
Рабыни хохотали.
Люцилла гневно вскочила с постели, взяла свою лиру и вскричала:
— Убирайтесь отсюда вон! я — волшебница; я заиграю и заною призыв; Мертвая Голова сейчас явится и утащит вас в самую глубокую адскую бездну!
Супруги-сплетники убежали без оглядки и ходили по соседям, сообщая это новое открытие о близости Люциллы с чародеем, до тех пор, пока не выбились из сил и не были принуждены лечь спать, когда уже все добрые люди встали.
Глава XLIV
Между жизнью и смертью
Люцилла выкупалась в ванне, натерлась разными помадами, позавтракала и занималась часа два своим туалетом, за неимением другого дела, изобретая разные прически. Когда ей надоедало возиться со своею головой, она приказывала одной из рабынь садиться на ее место и чесала ей голову самым причудливым образом.
Не видя никогда в ее руках книг, Нобильор считал красавицу за полную невежду в литературе. Он думал, что кроме философии она ничего другого не знает, особенно в области поэзии, которой Люцилла всегда старалась его дразнить.
Она спросила о Катуальде. Лида ей доложила, что ни Катуальда, ни Кай Сервилий не ночевали дома. Красавица призадумалась; в ее мыслях возникло предположение, что, может быть, есть хоть сотая доля правды в сплетнях Вариния и Флорианы, — то есть случилось в доме Котты нечто, если и не такое, потрясающее всю душу, то все-таки важное, выходящее из обычной колеи жизни.
Люцилла взяла с собою смелую германку Адельгейду и отправилась.
Дом Котты представлял в этот час подобие юдоли плача и скрежета зубовного.
Все бегали из комнаты в комнату и с места на место, указывая, приказывая и отменяя приказания. Старик плакал и ругался в одно и то же время, и колотил своею палкой всех без разбора, кроме своего друга, который напрасно старался уговорить его уйти в свою спальню и лечь. Для Аврелии не было ни минуты покоя от шума и возни в ее комнате.
Весь очаг кухни был загроможден горшками с варящимися снадобьями.
Плоха была медицина того времени, и плоха и диковата на наш взгляд. Одним из главных медикаментов была собака.
Живую собаку прикладывали к больной груди; распотрошенную привязывали к больной голове от мигрени; против падучей болезни ели собачье мясо, сваренное с разными травами, вином и миррой.
Зола сожженной собаки, ее мозг, кости, кровь, жир — все шло в дело. Мясо бешеной собаки ели в соленом виде от водобоязни… Собачий жир с полынью излечивал глухоту, глаза лечили собачьим мозгом.
Собачьи зубы, истертые в порошок и смешанные с медом, излечивали зубную боль[35].
Не перечтешь всех лекарств, которые делали из собаки.
Второе место после собаки занимал крокодил. Его кровь считалась лекарством от укусов змей; пепел кожи исцелял раны; жиром мазались от лихорадки и зубной боли. Такую же роль играли ящерицы и некоторые рыбы.
Шафран, разные цветочные луковицы, уксус, ослиное и собачье молоко — все это считалось целебным в виде различных мазей или микстур.
Люцилла застала полный хаос в доме Котты, явившись туда, точно Фатум в трагедии, в самую ужасную минуту отчаяния Нобильора, уверенного, что Аврелия умирает, а отец мешает выйти спокойно ее душе. Огорченная Катуальда стояла на коленях около жесткой постели больной; поодаль стояла старая кухарка с несколькими рабынями; Сервилий Нобильор и Котта сидели рядом в креслах у изголовья Аврелии.
— Не мешай, сосед, отойти чистой душе спокойно в вечность! — говорил на ухо старику Нобильор, стараясь, чтоб тот не шумел.
Аврелия бредила. Отец и старая Эвноя не могли понять ее отрывистых фраз, потому что были глухи: прочие все плакали, не прислушиваясь. Один только Кай Сервилий все видел и слышал; его поразили часто повторяемые девушкой разы: — Флавий Флакк… я его люблю и боюсь любить… нет такого имени… Клелия… Фламиний… Лентул…
Она жила в Риме своими мечтами, повторяя имена родных и знакомых, говорила, что Курций — это Флавий, что Флавий бросится за нее в пропасть, но Фламиний его спасет, потому что он его друг; она говорила о Люцилле с ненавистью, как о своей сопернице и помехе на пути жизни.
Были минуты, когда Нобильор желал, чтоб она умерла, поняв, что она любит человека, близкого его врагу. Не ревность, а страх за ее участь был причиною этого желания. Он изредка наезжал в Рим, где также имел доходный дом, и видался с некоторыми из друзей своей молодости, в числе которых был и Марк Аврелий. Но тщетно он припоминал всю римскую молодежь: никакого Флавия он не помнил.
Аврелия очнулась, попросила пить и узнала Катуальду, подававшую ей воду.
— Катуальда, зачем ты сюда попала? — спросила она.
— Служить тебе, госпожа.
— Катуальда, бежим отсюда!.. бежим!.. мне страшно в этом огромном городе… уедем опять в деревню.
— Ты дома, в деревне.
— Ах, нет, не уверяй!.. там была тишина, а здесь шум… говор… везде коринфские вазы… они упадут и задавят меня… здесь везде чары волшебства, в самых храмах у подножия кумиров… ты знаешь его, Катуальда?
— Кого, госпожа?
— Его, который гоним Роком и людьми… нет прекраснее его нет никого несчастнее его… ах, я сама несчастнее его, потому что никогда его не увижу, не найду!.. его слезы… его клятвы… его любовь… Флавий Флакк — это не его имя, чужое; своего он не скажет никогда.
— Успокойся, госпожа; это только сон твой; никакого несчастного нет, все счастливы.
— Я несчастна; если Флавий — разбойник?.. Аминандра я любила, а он убийца, гладиатор!..
— Флавий не разбойник… он твоя греза… его нет на свете… проснись и забудь его.
— Не греза, нет!.. но он сделается разбойником и гладиатором, если я его не спасу… найди мне его, Катуальда!.. найди, если любишь меня!.. Сервилий велел мне полюбить скромного и несчастного… а я его не найду… он исчез… Сервилий назвал меня лицемеркой за то, что я не могу найти Флавия Флакка.
— Аврелия! — позвал Нобильор.
— Дядюшка, — отозвалась больная, — кто привез меня сюда?.. отец разгневается… мне надо идти… овец стригут… меня прирез сюда волшебник; он являлся мне в виде Сервилия и Барилла… ах, какое ужасное лицо!.. длинный нос на затылке… отверстия в черепе вместо глаз… бледное лицо… дядюшка, вороти меня домой!
Она не узнавала Сервилия, принимая его за своего дядю Марка, Барилла считала Лентулом, звала к себе, чтоб он наклонился к ее лицу, и шептала ему на ухо, умоляя сказать настоящее имя Флавия. Сервилий Нобильор шептал молитвы; он отчасти понял тайну Аврелии: римская молодежь потешилась над добродушной провинциалкой, решил он. Люцилла подошла к постели больной и ласково тронула ее за плечо, наклонившись над нею. Аврелия продолжала бредить.
— Она говорит о Фламинии, — шепнула Люцилла, — слышишь, Катуальда, опять о нем, о Лентуле, о любви в беседке, что за сети они ей расставили.
— Тише, госпожа! — шепнула Катуальда.
— Уйди, Люцилла! — строго сказал Нобильор.
— О, как жарко!.. как душно! — бредила больная, — много гостей… все поют… Клелия, скоро ли мы останемся вдвоем с тобою? скоро ли пойдем купаться?.. ты никому не говори, Флавий там, в часовне… не открывай его убежища… ты знаешь Сервилия? да, конечно, знаешь… я должна сказать ему тайну… он один поймет меня… но нет… Сервилий меня больше не любит! ах!
Аврелия жалобно застонала и откинула одеяло. На ее груди висел медальон с портретом ее матери на серебряной цепочке; с ним вместе были нанизаны миниатюрные изображения богов, надеваемые ребенку родными при наречении имени. Этот, так называемый, креспундий носили потом постоянно. На этой же цепочке висел сверточек, зашитый в пурпурный лоскуток.
— Это что за амулет? — спросила Люцилла.