В гостиницу торопливо вбежал молодой человек, закрыв голову капюшоном настолько, что можно было видеть только его нос и усы.
— Кто это? — спросил он слугу, указывая на старика.
— Не могу сказать твоей милости, — был ответ.
— Тайна?
— Мм… один приезжий.
— Он кого-нибудь ждет?
— Ждет.
— Он меня ждет.
И, не сказав больше ни слова, приехавший подсел к очагу, находившемуся среди комнаты, против старика.
Они переглянулись, но не узнали друг друга.
— Я зван, — сказал юноша кратко и таинственно.
— И я зван, — ответил старик таким же тоном.
— Письмом издалека?
— Да.
— Твердой рукой с неукротимой волей?
— С неукротимой волей… ты слуга этой руки?
— Самый верный.
— Что она велела тебе передать? она не будет здесь?
— Рука? — нет[36]. Рука его велела мне… [37]
— Его рука?
— Да.
— Какого его?..
— Того, кому мы оба служим. Я получил дощечки… советую тебе быть в календы февраля в Неаполе и ждать особу, присланную мной… так он писал.
— Опять он!.. юноша, я жду девушку.
— А я жду, сам не знаю кого. Извини, почтенный сенатор; я ошибся.
— Ты ждешь, сам не зная, кого?!.. что за история!
— Не понятное тебе может быть понятно мне.
— Так. Но это странная загадка.
— Мне не до загадок, почтеннейший.
— Ты тоже сенатор по одежде. Ты римлянин?
— Да. На тебе я вижу преторский плащ, но преторы Неаполя, Помпеи и Нолы мне знакомы, а твое лицо я забыл, на кого похоже.
— Люций Семпроний, претор дальней Испании, к твоим услугам.
— Семпроний!
— Что ты так вскрикнул?.. зачем ты так дико глядишь на меня? я три года не был в Риме, срок моей службы еще не кончен, но непредвиденные обстоятельства заставили меня вернуться раньше на полгода до срока.
— Семпроний!.. Семпроний!..
— Ты меня, конечно, знаешь, кто бы ты ни был, юный сенатор, но почему мое имя так взволновало тебя?
— Спаси твою дочь!
— Ты знаешь ее тайну?
— Я не знаю всех ее тайн, потому что ее душа сокровенна, как глубь морская, но… любовь ее губит… любовь к человеку, не стоящему ее… к негодяю, убийце…
— Это Фламиний.
— Да. Он перед тобой.
Юноша отбросил свой капюшон. Семпроний с недоумением взглянул на него.
— Я с ней опять повстречался в деревне, совершенно случайно, — продолжал Фламиний, — она ласкала меня, умоляя спасти от скуки в деревенской глуши; она меня увлекла… я забыл мой долг и стал ее женихом… кто же может устоять против чар взора Люциллы?!.. но я одумался… я не посмел губить существо, некогда спасенное мною; я ее покинул, пока еще было можно покинуть ее не погубивши; письмо за письмом присылала она: я не отвечал.
Спаси ее, отец, пока не поздно, спаси ее от меня, от моих друзей, они… я не могу тебе всего сказать, но…
— Ты меня просишь, как будто тебе она дороже, нежели ее отцу.
— Люцилла мне дороже всего на свете, но… она…
— Она заманила тебя сюда, чтоб быть твоей женой!
Этот голос, раздавшийся с другого конца залы, от входных дверей, заставил Фламиния оборвать речь на полуслове. Люцилла стояла, одетая в простое белое платье, то самое, в котором месяц тому назад бежала с гладиатором из Риноцеры.
— Жди там лицо, присланное мной, — насмешливо повторила она фразу из подложного письма Катилины, — лицо явилось; это — я.
Она подбежала к Семпронию и бросилась в его объятия, воскликнув:
— Батюшка!.. дорогой, милый мой!.. я осталась такой же неукротимой; это — Квинкций Фламиний, мой жених.
— Люцилла! дорогое мое дитя! — восклицал претор, целуя дочь.
— Квинкций спас меня от Цезаря в храме Изиды, он меня спас вторично, — от брака против моей воли со стариком, за которого меня просватал Кай Сервилий. Я писала в Рим к Цецилии, жене Марка Аврелия; советовалась с ней; она одобрила мой выбор. Батюшка, нечего медлить!.. на что нам гости? на что нам пиры? на что нам огласка? напируемся после. Идем скорее к понтификам Неаполя и нынче же совершим брачный обряд.
— Дочь, одумайся!
— Люцилла, — сказал Фламиний, — я не могу.
— Это воля того, кто сильнее тебя, — ответила Люцилла.
— Он…
— Он, он… я тебе скажу, мой милый, нечто неожиданное, но только после; теперь некогда. Я сделала все для нашего счастья, устранила всякую опасность.
— Чем приобрела ты…
— Ничем дурным; успокойся; я все тебе открою, пойдем, Квинкций!.. пойдем, отец!
Отец и жених, оба были до того ошеломлены потоком речей неукротимой, что ничего не придумали для возражения.
Брак совершился в гостинице, по религиозному обряду нерасторгаемой конфаранции.
Жрецы и свидетели уселись с новобрачными за пиршественный стол, как вдруг по коридору раздались тяжеловесные шаги сапог на толстой подошве с гвоздями и в залу вступила могучая фигура Аминандра; за ним робко и потерянно плелся Курий, переступая, как женщина, мелкими шажками в своих мягких, шитых золотом полусапожках, которые он в горести позабыл снять с самого времени злополучного пира.
— Гладиатор! — с удивлением воскликнул Семпроний.
— Пришел выпить заздравную чашу, почтенный претор, чашу из рук новобрачной.
— Как ты смеешь, презренный…
— Я очень рада тебе, знаменитый боец, — сказала Люцилла, подав вино прежде, чем ее успели остановить, — я не презираю тебя, а уважаю.
— Дочь! — строго сказал Семпроний.
— А я тебя уважаю, матрона, — сказал Аминандр и быстро ушел, осушив заздравную чашу, — прежде родителя сват-то выпил, господин плебей горемычный! — шепнул он Курию насмешливо.
Всеобщее внимание перенеслось теперь на юношу, стоявшею у стены. Курий не знал, что ему делать; уйти ли за покинувшим его спартанцем, или незванно-непрошенно усесться пировать?
«Разбойник! — думал он об ушедшем бойце, — из ловушки в ловушку и из беды в беду завлекал он меня все эти дни!.. выпросил десять тысяч; ничего не сказал; ничем не помог; наговорил тьму всяких дерзостей; заставил плыть сюда из Рима во время бури на плохом рыбачьем челноке, потешаясь моим страхом и морской болезнью, наконец, провалиться ему, завел меня сюда на пир, одетого в платье, превратившееся в грязные лохмотья. Он, может быть, как и Цетег, был подослан, чтоб увезти меня из Рима подальше… Фульвия… она уж, может быть, дома… а я здесь… домой, домой!»
Он стремительно побежал к выходу, как и всегда, не отдавая себе отчета в своих поступках.
— Курий! — окликнул Фламиний, догнав его.
— Ты меня не звал на твою свадьбу, — обидчиво ответил юноша.
— Милый друг, разве я знал, что диктатору придет такая фантазия?.. разве я знал, что он из-за пустой размолвки с Клеовулом вздумает так внезапно досадить Ланассе, сделав меня счастливейшим из счастливцев мира?! ради этого я готов простить ему все его злодейства!.. Катилина — мой благодетель!..
— Фламиний, опомнись! — мрачно проговорил Курий.
— Он согласился, чтобы Люцилла стала моей женой; он, чтоб Ланасса не проведала, прислал мне такое таинственное письмо…
— Письмо подложное!
— Как?
— Это письмо писано не Катилиной.
— Ложь!
— Разберешь ты все это после, мой несчастный друг!.. достанется тебе за твое счастье по подложному разрешению!.. гладиатор разрешил тебе жениться, а не Катилина.
— Ах!
— Теперь поздно.
— Что же мне делать?
— Ты лучше скажи, что мне-то делать, — моя Фульвия похищена или изменила мне.
— Гроза над нашими головами, Курий; бездна под ногами, гибель кругом!.. будь, что будет!.. я теперь муж Люциллы; я буду счастлив хоть один день!
— Я не понимаю, Фламиний, роли гладиатора в нашей судьбе; он обещал мне спасти Фульвию, уверив, что знает, куда ее увезли, но ничего не сказал; он назвал себя твоим сватом; ничего не понимаю!..
— И я также не понимаю.
— Я подозреваю, что ему велено нарочно написать подложное письмо и уверить твою бедную жену во всяких нелепостях, чтобы потом Катилине можно было от всего отречься, сказать, — я-де ничего не знаю, потому что письмо подложное, меня велено заманить сюда подальше от моего дома.