Отец поверху смазывал винтовки. Он наливал масло на тряпку из пузатенькой масленки. Тряпка оставляла на вороненом металле жирный след.
— Не густо? — с видом знатока заметил Сенька.
— Выглянь во двор, что делается, — сказал отец. — Без масла сразу ржа схватится. А когда к делу ближе, недолго обмахнуть.
Сенька близко ощутил это дело, манящее и пугающее одновременно.
Мальчик прильнул к отцову плечу, сжав коленями ладони. Отец был по-особенному добр и приветлив. В печке разгорались кизяки, на плите подпрыгивала крышка чугуна, из булькающего погустевшего пшенного супа выпирала куриная ножка. Донька ее подпихивала под крышку.
— Длиннобудылый кочет поймался, выпрыгнуть хочет, — сказала Донька, бросив на Егора смущенный взгляд.
За эту ночь у нее заметно побледнели щеки, под глазами потемнело.
— Может, денька на два привал сделаете, Егор Иванович?
— Не придется, пожалуй.
— Ну, на денек. Туман — как кисель, с порожек ступ-нула, как в жидкое.
— Денек здесь, день там, а у кадетов ноги быстрые, они на месте не сидят. Вот казаки соберутся — и тронем.
— И не поснедаете?
— Поснедаем, — успокоил Егор.
Кузьма вернулся со двора вместе с Шаховцовым.
— Коней напоили, задали ячменя, — сказал Кузьма.
— В саквы бы подсыпать зерна.
— Уже подсыпал, — сказал Каверин, — а то либо будет у ставропольских мужиков натуральное зерно, либо не будет.
— Спасибо.
— Коней жалко, не вас, — хмуро отшутился Каверин.
Позавтракали молча. Не спеша выпили по стакану чаю, настоенного конским щавелем. Поднялись, навесили оружие.
— Ну, будь здоров, Кузьма, — сказал Мостовой, — живы будем — увидимся.
— Увидимся, Егор.
Донька сунула Сеньке узелок.
— Харчи. Где-сь пообедаете.
На выходе шепнула Егору:
— Не обижаюсь, что прогнал. До зорьки глаз не сомкнула. Стыдно. А ты хороший…
— Какой есть, — обрадовался Егор и крепко пожал ее небольшую узкую руку.
Туман поглотил всадников. На базу коротко блеяли овцы, по станице испуганно перекликались петухи.
Сделав за сутки пятьдесят верст, жилейцы глухой ночью достигли села Средне-Егорлыцкого, куда группами подтягивались красногвардейцы. Если сюда двигались вооруженные отряды, отсюда, из ставропольских сел, уходили обозы беженцев, испуганных появлением «кадетов»[4]. Зачастую с повозок спрыгивали молодые здоровые крестьяне, просили оружия, чтобы присоединиться к отряду. Оружия было в обрез. Мостовой с сожалением им отказывал.
В Средне-Егорлыцком все дома были заняты войсками. На улицах стояли повозки, горели костры, сложенные из сырого хвороста и кизяков, играли гармошки. На площади, возле церкви-, чернели орудия, плясали солдаты и девчата, в кружках пели унылые ставропольские песни. Мостовому, привыкшему к четкой казачьей дисциплине, не понравилась такая беспечность. Он разыскал одного из бесчисленных командиров. Тот радушно принял его, усадил за стол, налил чашку водки. Но когда Егор упрекнул командира в плохой организации обороны, он обиделся, замкнулся и даже проверил документы.
— Не царский режим, и от казачьей плетки отвыкать понемногу начали, — сказал он Егору.
— По всему селу проехали — никто нам слова не сказал.
— Да чего с вами беседовать, — удивился командир, — может, вас еще с оркестром встречать, хлеба-соли подносить?
— Оборона плохо налажена, — хмуро отрезал Мостовой.
— Оборона?! Против кого обороняться? Какая-то банда кадетских гадов идет, и из-за них мучиться. Окопы наши видел?
— Некогда было разглядывать. Прямо с коня.
— Так пойди поинтересуйся, — торжественно произнес командир. — Зигзагом, как и положено, в половину роста. Проволоку наплели, да мало того, перед окопами речка — Егорлык. Ее так заквасило, что не перелезешь. А твоего знаменитого артиллериста определим в нашу батарею, только предупреди его, если чего не так — к стенке…
В окопах, наспех вырытых в сырой почве, было безлюдно. Только у моста возле станкового пулемета, искусно установленного в специальное гнездо, группа солдат азартно играла в карты при колеблющемся свете свечи. Среди них изумленный Мостовой узнал Брагина. Тот тоже заметил Егора, подошел с какой-то виноватой улыбкой.
— Ты зачем тут? — настораживаясь, спросил Егор.
— Воевать думаю, — сказал Брагин, — зачем и вы, Егор Иванович.
— Давно уже?
— Раньше вашего.
— Кто же тебе посоветовал, а?
— Барташ… Ефим Саввич Барташ…
Мостовой ближе заглянул в глаза Брагина.
— Не брешешь?