— Может быть, здесь, в Елизаветинской?
— Я хочу быть вблизи своих войск. Они к этому привыкли! Завтра утром командный пункт перенесете на ферму. Большевики бегут толпами…
— К ним подходят подкрепления.
— Ну и что же! Толпы будут гуще…
Проверив переправу, Корнилов поскакал на окраину станицы. Темнело.' На противоположном берегу Кубани горели бесчисленные костры. Казалось, многотысячные туманы[7] монголов раскинули по прикубанской пойме свои боевые шатры.
Командующего догнал комендант штаба.
— Ваше высокопревосходительство, квартира готова.
— Не надо, — бросил Корнилов, — я переночую на кирпичном…
— Там оставлено только сторожевое охранение. Части Богаевского тоже отведены сюда для ночлега.
— Вы свободны.
Корнилов поскакал по дороге, проложенной над кубанским обрывом. Где-то глубоко внизу катилась река, видевшая сотни воинственных набегов. Сколько всадников переплывали ее древние воды, и сколько беспокойных голов скатилось с ее крутых берегов!
У заводских сушилен, похожих на овечьи сараи тав-ричан, Корнилова окликнул офицерский патруль. Узнав командующего — взяли на караул.
Появился всадник в белой папахе. Это был Неженцев. Корнилов любил его и потому искренне обрадовался.
— Вы опять не спите, — тоном мягкого упрека Произнес Неженцев.
— Так, очевидно, всегда вели себя завоеватели.
Они выехали на дорогу, уходящую к городу. В ямках лежали люди. Пулеметы были полуприкрыты шинелями. Впереди белели раздетые до белья убитые красногвардейцы.
— Дальше нельзя, — предупредил Неженцев, — опасно.
— Проедем. Я хочу поближе увидеть город.
Оставив конвой, они поехали по тропинке. На реке колебался огонек.
— Бакен?! — удивился Корнилов. — Разве уже открылась навигация?
— Сегодня мы прогнали вооруженный катер. Вон и город, — Неженцев приостановился. Баварец затоптался на месте.
На окраине Екатеринодара вяло горела какая-то постройка. Зарево резче выделяло силуэты церквей и заводов… Дым, розовато подкрашенный, колебался то в одну, то в другую сторону. Изредка над линией фронта пролетала кометная ракета, и неизвестный пулеметчик сопровождал ее короткой очередью.
— Они даже на войне развлекаются, — сказал Корнилов, повернув к своему спутнику бледное лицо, окаймленное бородкой. Потом помолчал, и Неженцев видел его пальцы, спокойно перебирающие поводья.
— «Град обреченный», — тихо произнес Корнилов, — прекрасное творение Рериха. У него есть такая мистическая картина, Митрофан Осипович. Град обреченный…
— Я помню эту картину Рериха, Лавр Георгиевич, — тихо произнес Неженцев, — змий обвивает обреченный город… страшная картина.
Корнилов не слушал. Он был со своими мыслями.
— Так я думал о Петрограде. Но очутился в Быхо-ве, потом здесь, на юге…
С левобережья подул влажный ветерок, оттуда же, от аула Бжегокая, донесся одиночный орудийный выстрел, тревожно прокатившийся по реке. В закубанской низине расположилась батарея противника.
Возвращались в глубоком молчании.
ГЛАВА XXIII
Ранним мартовским утром Корнилов двинул на штурм города лучшие офицерские части и, пренебрегая опасностью, появился на передовой линии. Пока еще в руках большевиков находилась образцовая ферма сельскохозяйственного общества, куда накануне Корнилов приказал перенести свой штаб, а также и редкие кошевые дома огородников.
Орудийный гул уже сделался привычным.
Везли раненых. Зеленые фурманки, ныряющие в ухабах, пестрели по дороге, и на большинстве домов елизаветинской окраины забелели санитарные флаги.
— Они разобьют город, — жаловался Гурдай, усаживаясь на лошадь, — там моя семья.
— Там не только ваша семья, — мимоходом бросил опальный Покровский, досадовавший на всех и нисколько не разделявший печали поражений и радости коротких побед.
— Ферму-то хотя взяли? — спросил Гурдай, оправляя полы мятой парадной черкески, в которую ему предложили облачиться, предвидя торжественное вступление в город.
— Ферма отнюдь не стратегический пункт, — пренебрежительно бросил Покровский, — ферма это домишко, сарай да тусклая рощица. Не понимаю, почему так много говорят про ферму. Молочка Рябоволу захотелось!
Покровский находил чисто холопское удовлетворение, подтрунивая над членами рады и правительства, утратившими для него теперь прежнее значение тороватых хозяев.