Самые ранние сохранившиеся памятники риторической монодии — это «Монодия Смирне» («Μονωδία επί Σμύρνη») и «Элевсинская речь» («Έλευσίνιος») Элия Аристида. Эти произведения интересны еще и тем, что посвящены не лицам, а неодушевленным предметам, а именно — городу и храму. Первая речь написана на разрушение землетрясением малоазийского города Смирны в 177 году н. э.[934], вторая — на разрушение от огня главного храма в Элевсине при набеге сарматского племени костобоков в 171 году н. э. Столь необычное решение Аристида — придать речам форму монодии — находит следующее объяснение. С одной стороны, в творчестве Аристида это не единственный случай, когда оратор адресует сочинения городам или храмам[935], не говоря уже о том, что он удачно приспосабливает жанр энкомия, например, для восхваления моря или целебного источника[936]. Его речь «К Эгейскому морю» — единственный памятник позднеантичного эпидейктического красноречия, посвященный такого рода объектам[937]. С другой стороны, нам известно новаторство Аристида в области и других риторических жанров (см.: Oliver 1953; Oliver 1968). В частности, у него мы встречаем жанр прозаического гимна богам, являющийся риторической переработкой древнейшего жанра лирической поэзии (см.: Mesk 1927; Amann 1931; Turzewitsch 1932; Herzog 1934; Höfler 1935; Voll 1948; Lenz 1962; Ürschels 1962; Lenz 1963; Niedermayr 1982). Неизвестно, кто ее впервые осуществил, но именно за Элием Аристидом в поздней античности закрепилась слава непревзойденного мастера этого жанра. Об этом свидетельствует, помимо всего прочего, хорошо известная образованность Аристида, его любовь к лирическим поэтам, в особенности к Пиндару[938], а также богатый опыт в сочинении лирических поэм и гимнов[939].
Монодии Аристида, в основе которых лежит плач по покойному, состоят из ряда восклицаний и риторических вопросов, обращенных к людям, предметам и явлениям окружающего мира. В «Монодии Смирне» Аристид так оплакивает разрушенный город:
О источники, театры, улицы, крытые и открытые ристалища! О блеск главной площади города! О Золотая и Священная дороги, каждая по отдельности образующие каре, а вместе выступающие наподобие агоры! О гавани, тоскующие по объятьям любезного города! О невыразимая красота гимнасиев! О прелесть храмов и их окрестностей! В какие недра земли опустились вы? О прибрежные красоты! Теперь всё это лишь сон. Разве могут потоки слез утолить такое горе? Разве довольно звучания всех флейт и пения всех хоров, чтобы оплакать город, который снискал себе славу благодаря хоровым выступлениям и трижды теперь желанен для всего человечества?! О, гибель Азии! О, все прочие города и вся земля! О, море перед Гадирами и за ними! О, звездное небо, о всевидящий Гелиос! Как вынес ты это зрелище?! Рядом с ним падение Илиона — сущий пустяк, как ничтожны и неудачи афинян в Сицилии, и разрушение Фив, и гибель войск, и опустошение городов — всё, что причинили прежде пожары, войны и землетрясения.
Если в монодии, адресованной лицу, оплакивалось благородное происхождение умершего, его прекрасное воспитание, образование и деятельность на благо города, то в монодии, посвященной городу или храму, эти топосы подверглись значительной переработке. Аристид идет здесь по новому пути, побуждающему его искать риторические аналоги в речах других жанров. По всей видимости, примером для оратора послужили классические надгробные речи V—IV веков до н. э., а также энкомии городам[940], в которых центральную часть речи занимает исторический экскурс в прошлое. В результате Аристид вводит в монодии городам и храму элементы описания и рассказа. Таковы, например, краткое изложение легендарной и реальной истории Смирны (см.: 2) и описание ее красот и достопримечательностей до землетрясения:
934
Новая датировка землетрясения (традиционно его относили к 178 г. н. э.) предложена Чарлзом Бэром (см.: Behr 1968: 112).
935
Среди этих сочинений — «Смирнская речь» («Σμυρναικος πολιτικός»), «Панегирик храму в Кизике» («Πανηγυρικός έν Κυζίκω περί του ναού»), «Похвала Риму» («Ρώμης έγκώμιον») и «Панафинейская речь» («Παναθηναϊκός»). Две последние речи принесли Аристиду славу непревзойденного панегириста и пользовались большим успехом как в последующие века античности, так и в византийскую эпоху (см.: Baumgart 1874; Boulanger 1923).
936
Речь «К Эгейскому морю» («Εις το Αΐγαιον πέλαγος») была написана Аристидом во исполнение обета, данного им во время плавания по этому морю в 144 г. н. э. По форме она — нечто среднее между энкомием и гимном (см.: Behr 1968: 87). Речи «К источнику в храме Асклепия» («Εις το φρέαρ του ’Ασκληπιού») и «Панегирик воде в Пергаме» («Πανηγυρικός έπι τω ΰδατι έν Περγάμω») представляют собой «чистые» энкомии, посвященные чудодейственным источникам вблизи храма Асклепия в Пергаме.
937
Что же касается несохранившихся речей Диона Хрисостома, посвященных предметам не менее экзотическим, — «Похвалы попугаю» и «Похвалы кудрям» (о них упоминает Синесий в «Похвале плеши», написанной им в подражание Диону), а также «Похвалы мухе» Лукиана, то их не следует рассматривать в одном ряду с упомянутой речью Аристида, поскольку они являются скорее пародиями на жанр энкомия. Так, оба риторических памфлета Диона направлены философом-киником против конкурирующих философских учений, а сочинение начинающего философа Лукиана — против риторики и софистики в целом.
938
В юности Аристид изучал литературу под руководством Александра из Котиэя, известного, в частности, своими комментариями к Гомеру, Пиндару, некоторым другим лирическим поэтам и Платону. Свои глубокие познания в греческой литературе Аристид, по его собственному признанию (см.: Надгробная речь Александру. 2), получил от него.
939
В «Священных речах» («Ιεροί λόγοι») Элия Аристида имеются не только многочисленные упоминания о его собственном поэтическом творчестве (см.: 1.35, 73; II.8; IV.4, 38-44), но и отдельные образцы такового — в основном небольшие отрывки из гимнов к различным богам (см.: 1.30; II.71; III.4, 12; IV.31, 39, 42, 45-46).