– В каком смысле «что-то предпринять»?
– Я отправил его в психиатрическую клинику, чтобы все вернулось на круги своя, а мой сын пришел в себя.
Лиз потрясенно смотрит на него.
– Вы отправили его на психиатрическое лечение? Я думала, он пропал без вести.
– В каком-то смысле так и было. Я не хотел, чтобы об этом кто-то узнал. Я… положил его в клинику в Швейцарии.
Лиз огорошенно открывает рот.
– Вы тридцать лет продержали его в психиатрической клинике в Швейцарии?
Фон Браунсфельд пожимает плечами.
– Просто потому, что он стал «невыносим»?
– Вы понятия не имеете, о чем говорите.
– Теперь мне ясно, почему он хочет вас убить, – с отвращением заявляет Лиз.
Фон Браунсфельд отводит взгляд.
– Но и это еще не все, верно?
– Что вы имеете в виду?
– Это еще не вся правда.
– Правда… – Фон Браунсфельд словно выплевывает это слово. – Вы, журналисты, со своей правдой… – У него закатываются глаза от боли, ресницы подрагивают.
– Ночь тринадцатого октября 1979 года. Что тогда случилось?
Старик корчится от боли.
– Я не понимаю, что вы имеете в виду.
– Прекрасно вы все понимаете, – шепчет Лиз. – Вскоре после этого он «пропал», как вы выразились. Верно?
Губы фон Браунсфельда дрожат.
– Что-то случилось той ночью. Я не знаю, что именно, но эта ночь – ключ ко всему.
– Вы… просто что-то выдумываете.
– Я? Я что-то выдумываю? Ваш сын хотел меня убить. И для него самое главное – то, что случилось той ночью тринадцатого октября. Он хотел отомстить за ту ночь Габриэлю. Моему парню. Габриэлю Науманну. Вам что-то говорит это имя?
– Нет, ничего оно мне не говорит. Но, возможно, вам стоит спросить своего молодого человека. Уж он-то будет знать, о чем идет речь.
– Я спрашиваю вас.
Фон Браунсфельд качает головой.
– Проклятье, Виктор! Что вам еще терять?
Старик закрывает глаза. Его голова похожа на череп мертвеца, кожа – словно растрескавшийся пергамент. Его веки поднимаются, но зрачки подернулись пленкой и кажется, что фон Браунсфельд смотрит внутрь себя.
– Что? Что случилось той ночью?
Взгляд старика пуст. Фон Браунсфельд полностью обессилел, он больше не может сопротивляться.
– Маркус убил одну женщину…
– Он… что?!
– Той ночью, – слабо отвечает фон Браунсфельд, – он убил женщину. Вернее, девушку, совсем молодую, лет двадцати. Тут, в крипте. Он… он совсем спятил и… вспорол ее ножом, от влагалища до груди. И она была еще жива…
– О господи! – Лиз отворачивается и видит гобелен над кушеткой.
Там изображен мужчина с длинной седой бородой – возможно, христианский бог. Он сражается с какими-то чудовищами. Узловатая рука одного из монстров тянется к его белоснежным волосам, какая-то рептилия с птичьим ключом пытается впиться ему в пальцы, огромный орел зажал в лапе посох, изготовившись для удара. На краю гобелена – огромная жаба. Она лежит на спине, расставив лапы, а на ней верхом – обнаженный мужчина размером не меньше ее самой. Мужчина добивает жабу дубинкой. Лиз начинает смутно подозревать что-то.
– Он убил ее тут, внизу? Почему именно здесь? – тихо спрашивает она. – Что это за место?
Фон Браунсфельд, заметив ее взгляд, слабо улыбается.
– Да. Это «Искушение святого Антония»[11], часть Изенгеймского алтаря, копия работы 1512 года. Настоящий шедевр… Просто что-то невероятное. Хотел бы я заполучить ее в оригинале. Но, к сожалению, это было невозможно.
Он указывает на гобелен и вдруг смеется. Его смех похож на хриплый лай.
– Видите лист бумаги вон там, в углу?
Лиз переводит взгляд на правый нижний угол гобелена, где изображен лист бумаги с какой-то надписью от руки.
– Это латынь, – хихикает фон Браунсфельд. – Вы знаете, что это означает?
Лиз качает головой. В данный момент этот вопрос занимает ее в последнюю очередь.
– «Где ты был, благий Иисусе? Почему вначале не пришел прекратить мои страдания?»[12] – переводит фон Браунсфельд. Его хихиканье переходит в кашель. – Очень подходящая цитата, вам не кажется?
– Почему он убил ее? – спрашивает Лиз. – Что здесь произошло?
Фон Браунсфельд качает головой, на его губах выступает кровь, на глаза наворачиваются слезы.
– Нельзя было… – По его телу проходит крупная дрожь. – Нельзя было этого допускать. Я не мог… ничего поделать… Он же… Он же… Мой…
Взгляд фон Браунсфельда стекленеет, зрачки на мгновение проясняются, но смотрит он куда-то на сводчатый потолок. Хриплое дыхание вырывается из его горла. Последний вздох, крошечное облако, которое тут же исчезает.
Лиз задерживает дыхание и вытирает ладонью лицо. Внезапно боль возвращается, ноет низ живота, ломит спину, горят мышцы, пульсирует след от пореза на ладони.
11
«Искушение святого Антония» – картина немецкого художника Маттиаса Грюневальда (1470–1528).