– Облегчение, – шепотом отвечает Габриэль.
– Облегчение? Ты четыре года стоял перед открытой дверью и заглядывал внутрь, у тебя сердце готово было лопнуть. Ты пробовал кокаин, но это дерьмо ни в какое сравнение не идет с теми ощущениями, которые тебе нужны. Ничто с этим не сравнится! Во рту у тебя пересыхает, член стоит так, что в штаны не помещается. И ты уже тысячу раз представлял, что это ты стоишь в крипте, а не твой придурок отец. И ты заявляешь, что в такой ситуации чувствовал бы облегчение?
Габриэль не отвечает. Он смотрит на Валериуса, пытаясь следить за его глазами и незаметно продвигаться вперед, сантиметр за сантиметром.
– Знаешь, что всегда говорил мой отец? – шепчет Валериус. – «Всякое желание, которое мы стараемся подавить, бродит в нашей душе и отравляет нас»[13]. Это была его любимая цитата. Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грэя». Отравляет, понимаешь? Так бы ты себя чувствовал! Отравленным.
Ледяная дрожь пробирает Габриэля.
«Всякое желание, которое мы стараемся подавить, бродит в нашей душе и отравляет нас».
И вдруг его охватывает ужасное подозрение.
– Ты вовсе не хотел оставаться с матерью. Ты хотел вернуться в особняк, – шепчет он. – Что ты сделал?
Глаза Валериуса горят, как пламя газового светильника.
– Мне мало что пришлось делать. Я даже не рассчитывал, что все будет так просто. Раз плюнуть. Мне всего лишь нужно было испортить тормоза в ее машине. Бах! – и она мертва. В тот же вечер я пришел к отцу и сказал: «Я вернулся». И тогда он все понял. Увидел случившееся в моих глазах.
– Разве не ходили слухи, что она была пьяна?
Валериус качает головой.
– Нет-нет, все еще лучше. Ходили слухи, что она была пьяна, но этот скандал якобы замяли… Да, это было его рук дело! И Саркова, конечно.
Саркова…
Саркова…
Саркова…
Имя эхом разносится в тишине.
– Саркова? Юрия Саркова? – переспрашивает Габриэль.
Валериус горько ухмыляется.
– Такой человек, как Виктор фон Браунсфельд, не станет марать руки. Да, он не откажется испачкаться во время секса, но не в других ситуациях. Для других ситуаций у него был Сарков. Сарков разгребал его дерьмо, а отец за это поставлял ему клиентов.
«Юрий». С глаз Габриэля точно спадает пелена, но все же разум не может постичь открывшуюся ему истину.
– О господи… – бормочет он.
– Господь? – хихикает Валериус. – Нет! Это сделал мой отец. – Его лицо вновь становится серьезным. – Мой отец был богом, и бог покарал меня. Он мог бы порадоваться, что я избавил его от нее, а вместо этого он меня покарал. Она ругала его последними словами, презирала, бросила его, отобрала единственного сына. А он по-прежнему любил ее – по крайней мере, настолько, насколько вообще был способен на любовь. Четыре года он держал меня взаперти в моей комнате. Мне можно было ходить в школу, но не более того. Да и то меня постоянно сопровождали охранники. А если у отца спрашивали, зачем мне охрана, он говорил, мол, боится, что меня похитят. После школы я отправлялся в свою комнату, а за дверью всегда стояли люди Саркова.
– Что же случилось тринадцатого? – спрашивает Габриэль.
– Ты хочешь знать, что случилось тринадцатого? Меня все это достало. Я решил, что хватит. Мне как раз исполнилось восемнадцать, но каждый сраный день перед моей дверью стоял сраный охранник. Четыре года я не спускался в подвал, в мой подвал, в его крипту. Я слышал, как мимо дома раз в месяц проезжают лимузины, и не мог присутствовать при этом. Четыре года лишений. Отрава для тела и души. Итак, я собрался с духом и сказал отцу: «Либо сегодня ты позволишь мне присутствовать, либо завтра обо всем прочтешь в газетах. Как и твои друзья».
Глаза Валериуса сверкают, он все сильнее распаляется от собственных слов, тело его трясется.
– И этого хватило! Это было невероятно! Он сдался.
Габриэль смотрит на Лиз. Сжав губы, она неотрывно следит за рукой Валериуса, двигающейся в такт словам. Лицо ее заливают слезы. Габриэль медленно продвигается вперед.
– Я добился своего, понимаешь? Ты можешь себе представить мой восторг? Ночь тринадцатого октября – то была моя ночь. Ты это видел? Видео?
Габриэль кивает.
– Все? Ты все видел?
– Да, – с трудом произносит Габриэль.
– Я так и знал. Нужно было убить тебя сразу же. Не должно было остаться свидетелей. Ни одного! – Валериус замолкает. – А другие пленки? Ты их тоже посмотрел?
– Другие пленки?
Валериус насмешливо смотрит на него.