Они склонили головы в знак повиновения, и все трое медленно вернулись в долину. Примерно через милю ущелье заметно сузилось. Темные кипарисы смыкали кроны над дорогой подобно облаку. Извилистая тропа привела путников из полумрака во тьму. Толстые черные сучья сплетались так тесно, что ни луч солнца, ни проблеск синевы не оживляли беспросветного уныния. И вот откуда-то издали донеслось невыразимо скорбное пение. Дрожащие звуки пронзали души слушателей и вызывали у них непрошеные слезы. Подойдя ближе, все трое различили низкий и страстный, но гармоничный голос, который выводил:
Тоскливый напев прервался, и путники, выйдя из леса, вступили на поляну, заключенную в кольцо деревьев. В середине высился черный мраморный монумент, который венчала превосходно изваянная аллегорическая фигура Африки, рыдающей под пальмой. Рядом сидел старец в черных одеждах, перед ним стояла арфа, в чьих струнах еще дрожала отлетевшая мелодия.
– Манфред, – промолвил Колочун, подходя и заключая его в объятия, – что повлекло тебя в эту обитель тягостных воспоминаний?
– Новое бедствие, брат мой, и оно переполнит душу одного из предстоящих здесь скорбью горшей, чем та, память которой скрывает сия гробница.
– Что ты хочешь этим сказать, досточтимый отец? – приступая к нему, спросил герцог Веллингтон. – Твои загадочные слова повергают меня в трепет.
– Я отвечу тебе, но приготовь душу свою к страшному удару. Тот сын, в котором была твоя слава и гордость, в ком сосредоточились все твои надежды, вся твоя нежность, мертв. Хладное тело маркиза Доуро покоится в этом роскошном мавзолее.
– Отец, – торопливо прервал его герцог, – ты грезишь, ты грезишь. И неделя не прошла, как я покинул моего сына в превосходном здравии.
– Ты знаешь, брат, – обратился маг к Колочуну, – правду ли я сказал.
– Страшную правду, – прозвучало в ответ, и слеза заструилась среди морщин говорившего.
Сомневаться долее было невозможно. Пепельная бледность мгновенно покрыла черты герцога, губы его задрожали и глаза вспыхнули, когда он воскликнул:
– Этот удар исходил из ада. Небеса не сокрушают так!
Я не дерзну описывать далее страдания отца, столь глубокие и мучительные, что мое перо бессильно их передать. Долгое время герцог пребывал в почти беспросветном отчаянии. Сидни, в свою очередь, страдал вряд ли менее, ибо в маркизе утратил первого и единственного друга. Душу, поглощенную горем, едва ли хоть раз посетила та забота, что привела его на Философский остров. Даже горечь разлуки с любимой отступала перед утратой товарища.
Однажды, после шести недель, проведенных в тоске и печали, когда герцог и Сидни молча скорбели в одном из помещений замка, Манфред прислал сказать, что желает немедленно видеть их у себя. Совершенно невероятное зрелище предстало им, когда они вступили в парадный зал. Колочун и маг восседали каждый на своем троне. По одну сторону от них стоял маркиз Доуро, возвращенный к жизни, блистающий обновленной пригожестью и силой, по другую – лорд Эллрингтон и Монморанси, соответственно красивый и безобразный, какими и были всегда.
Отец и сын крепко сомкнули объятия. Сильнейшее волнение не сразу позволило герцогу заговорить, но он быстро совладал с чувствами и, обернувшись к мудрецу, взглядом испросил объяснений. В немногих словах они были ему даны. Утром, как узнал герцог, два старца, прогуливаясь в Роще слез, были потрясены чудовищным громовым ударом, грянувшим у них над головой. Воззрев наверх, они узрели в разверстых небесах четырех Верховных духов[28], правящих судьбами нашего мира.
28
Четыре Верховных духа, или Гения, – Тали, Брами, Эми и Ани – Шарлотта, Бренуэлл, Эмили и Энн Бронте соответственно.