– Не стану обсуждать решимость вашей милости, без сомнений, оправданную, однако я не хотел бы вовлекать ни себя, ни вас в лишние стычки с вашим достойным супругом, так что, не обессудьте, я предпочел бы встречаться с вами у третьих лиц. А теперь сменим тему. Почему вы так печальны и почему ищете уединения? В прежние времена вы оживляли любое общество, которое имело счастье вас принимать.
– Артур, вы меня дразните. Как я могу быть весела, если соединена вечными узами с тираном, и как могу радоваться обществу, если мой лучший и самый дорогой друг взирает на меня с холодной подозрительностью из-за того, что я имела несчастье стать женою опасного бунтовщика?
– Да, Зенобия, но некогда мне казалось, что ваш дух сильнее земных невзгод, а сейчас вы трепещете перед тем, кто недостоин стать вашим вассалом.
– Артур, вы не знаете Эллрингтона. Его гнев, однажды распалившись, не угасает. Я не раз тщетно пыталась ему противостоять. Он всегда принуждает меня к повиновению, несмотря на мой дух, который вы прежде называли несокрушимым.
– Однако сегодня вечером вы дали ему достойный отпор, сударыня.
– Да, ваше присутствие добавило мне мужества. Я решила, что не позволю унизить себя у вас на глазах. Увы, дома я поплачусь за свое упорство, и кара будет суровой.
Наступило долгое молчание. Наконец маркиза Доуро нарушила тишину, сказав робко:
– Я очень вам сочувствую, сударыня, и в то же время радуюсь, что не вышла замуж за такого отвратительного и жестокосердного человека.
– А я на ваше сочувствие отвечаю завистью, – тихо и печально промолвила леди Эллрингтон.
Маркиз словно не заметил этой короткой, но весьма многозначительной фразы. Он повернулся к жене и сказал с улыбкой:
– Марианна, как можете вы называть лорда Эллрингтона отвратительным? На мой взгляд, он чрезвычайно хорош собой.
– А на мой – нет, – отвечала она. – Один его вид нагнал на меня такого страху, что мысли спутались, и я не смогла ответить на простой вопрос.
– Мой маленький суровый критик, что же именно в его лице так вас отвращает?
– Думаю, глаза, хотя и не могу сказать точно, чем именно они безобразны.
– Глаза! Темные, красивые – просто загляденье.
– Не важно. Они совсем не как у тебя, не такие большие, не такие яркие, не такие улыбающиеся, и поэтому я их ненавижу.
– И я, – с жаром добавила Зенобия.
– Не находите ли вы, Нед, что я вправе возгордиться, – заметил маркиз, обращаясь к Сидни, – когда две такие женщины расточают мне лесть?
– Думаю, вправе, милорд, и любой на вашем месте возгордился бы. Однако, сударыня, глаза вашего супруга не всегда улыбаются. Недавно я видел их совсем иными.
– Когда же?.. Ах! Вспомнила! Но он редко так гневается, как тогда.
– Марианна знает лишь одну сторону моего характера. Она меня не злит и потому не ведает, каким я бываю, когда вспылю. А вот вы, Зенобия, знаете меня лучше.
– Да, и восхищаюсь вами больше.
– Это почти невозможно, – кротко ответила Марианна.
– Не соглашусь. Вы совсем дитя, как вы можете оценить его характер?
– Ну-ну, – вмешался маркиз, – не будем ссориться по такому глупому поводу, а то я знаю, кем перестану восхищаться. Не лучше ли нам присоединиться к остальному обществу? Я вижу, мой достойный друг капитан Арбор беседует с леди Селби, и хотел бы послушать их разговор. Что скажете, Нед? Не пора ли нам выбираться из этого уютного уголка?
Сидни легким поклоном выразил свое согласие. Они дружно встали и двинулись к беседующим. Еще издали стало видно, что лицо капитана Арбора светится воодушевлением. Он говорил:
– Ах, миледи, я верю, что покуда Витрополь занимает свое место среди других народов, звуки песен не смолкнут, а струны арф не порвутся. Пусть же грохот волн у его подножия сливается с руладами менестрелей в его стенах! Пусть мелодический шепот ветра вторит сладкогласным аккордам вкруг нерушимых башен стольного града, и пусть напевы его вдохновенных сынов помнятся на земле до скончания веков!
– Капитан, – сказала леди Селби, – полагаю, любой из нас от всей души присовокупит «аминь» к вашей молитве. А теперь не споете ли вы те две песни, о которых говорили?
– Конечно, спою, если вашей милости угодно. Первая для мужского голоса, ее я исполню сам. Она называется:
Звучный и мягкий голос капитана как нельзя лучше соответствовал настроению слов. Все гости слушали затаив дыхание, а когда певец умолк, наступила долгая тишина. Наконец леди Селби прервала ее, сказав:
– Спасибо, капитан, вы превзошли самого себя. Слова, настроение, голос – все составляет идеальную гармонию. А теперь доставайте вторую вашу песню, мне не терпится ее услышать.
– Она у меня здесь, миледи, но лучше подходит для женского голоса. Не соблаговолит ли ее милость нам спеть?
– О нет, капитан, я уже давно не играю и не пою. Обратитесь к кому-нибудь помоложе.
– Что ж, – ответил капитан, – если маркиза Доуро примет то, от чего отказалась ваша милость, я буду чрезвычайно признателен.
Марианна взглянула на супруга, который шепнул: «Думаю, песня любовная, так что уступите ее кузине».
– Благодарю за честь, но я не смогу спеть ее так, как она того заслуживает, и потому прошу вас меня извинить.
– Увы! – воскликнул капитан. – Я – отвергнутый ухажер и не знаю, к кому обратиться теперь!
– Ну, здесь есть леди Джулия, – игриво заметила маркиза, – и, судя по лицу, она очень хочет, чтобы вы попросили ее.
– Скажите, сударыня, примете ли вы то, от чего привередливо отвернулись две другие дамы?
– Да, – ответила она, – какой бы вздор ни болтала тут Марианна.
Капитан Арбор протянул ей ноты. Леди Джулия вышла вперед и грациозно уселась рядом со стоящей поблизости арфой. Она сыграла короткую прелюдию, словно проверяя, настроен ли инструмент, затем перешла к песне. Ее чистый, как флейта, голос сплетался со звуками арфы, взмывая все выше и выше. Слушатели подались вперед. Никто не шелохнулся и не произнес ни слова, покуда она пела следующее:
19
Повторяет стихотворение Байрона «Лахин-и-Гар» (в русском переводе В. Брюсова «Лакин-и-Гер») и содержанием, и размером.