Поколебавшись пару секунд, посетитель шагнул в сени, затем в избу. Маленькая, как обычно, баюкалась на ручках у Варвары, слегка прикрытая оренбургским платком. Орать Бяшка перестала — уже привычно затихала на руках.
— Ну? Где чёрт-то? — Полежаев неприметно сунул руку в шкаф, где в кожаной кобуре висел «маузер». — Младенца с чёртом спутал?
— Во! — тунгус таращился во все глаза. — Копыта ой-ой! Неуж не видишь, Вана Ваныч?!
Вместо ответа купец сунул ствол пистолета в бок гостю и нажал на спуск. Выстрел бахнул не особо громко — очевидно, весь заряд ушёл в нутро. Миргачен рухнул как подкошенный. Бяша снова заревела.
На пороге уже стояли оба работника.
— Значит, так… — Полежаев говорил теперь отрывисто, жёстко. — Степана похороним тут, на фактории. С могилкой и крестом, как полагается. Этого, — тычок в сторону убитого, — придётся увезти и схоронить в болотине, чтоб никто не нашёл. Вы и увезёте. Прямо сейчас. Оленей разогнать, груз не трогать. Здесь он не был, не приходил.
— Так говори, — кивнул головой Охчен. — Сё так. Однако Огды здеся больше нельзя. Много народу ходи. Шило мешке.
Полежаев глубоко вздохнул. Бяша уже вновь затихала, убаюкиваемая Варварой Кузьминишной.
— Твоя правда, Охчен. Придётся нам восстанавливать заимку… нет, новую рубить придётся. В самой глухомани. Для надёжности.
— Как тода торговля, Вана Ваныч? — подал голос Илюшка.
Купец сморщился.
— Ну что теперь… От отца у меня, царствие ему небесное, не так уж густо осталось, но всё же восемь тысяч червонцев… Своя кубышка тоже не пустая. Проживём. Дальше будет видно.
Он обвёл присутствующих глазами.
— Мы же теперь, божьею волею, вроде как хранителями к ней приставлены. Так получается. О том и думать прежде всех прочих дел должны.
Пауза.
— Так, Вана Ваныч, — кивнул молчаливый Охчен. — Илюшка, бери за ноги, однако…
…
Глава 3
— … Пусть папа меня моет! Я хочу!
— А меня, значит, не хочешь? Не доверяешь, а, Бяша? — Варвара Кузьминишна, как никогда похожая сейчас на сказочную русалку — совершенно голая же и волосы распущены до ягодиц — разводила кипяток в массивном деревянном ушате, подливая дымящуюся жидкость из ковша и то и дело пробуя воду пальцем.
— Даа… ты всегда меня моешь, а папа не всегда! Я хочу сейчас!
— Ладно-ладно, папа так папа… Отец, слышал?
— Польщён доверием! — Иван Иваныч вовсю размахивал веником на полке. — Сейчас, Бяшенька, сейчас мы тебя сделаем чистой-чистой… как линзу в подзорной трубе!
Девочка засмеялась странным горловым смехом — человеку такой звук и не воспроизвести, пожалуй. Полежаев принялся энергично, но осторожно охаживать небесного приёмыша веником, девчонка пищала и клекотала от удовольствия. Закончив пропарку, купец принялся тереть Бяшку намыленной мочалкой, та изгибалась так и сяк, подставляя себя папиным рукам. Подросла… надо же, как быстро она растёт…
Действительно, для шестилетней девочки Бяша была очень, просто невероятно высокой. Обычно человеческие малыши к шести годам имеют рост аршина[2] полтора, ну чуть побольше. Рост же небесной пришелицы уже уверенно подбирался к двум, и не было сомнения, что этим летом рубеж в два аршина будет преодолён. Правда, причиной тому служили прежде всего её ноги. Балерина вообще-то тоже может встать на цыпочки и тем заметно прибавить в росте. Однако человечья стопа не приспособлена к долгому стоянию на кончиках пальцев. У Бяши с эти проблем не было вовсе — вместо полуобезьяньей стопы с рудиментарными пальцами имелась длинная сплошная кость, заканчивающаяся копытцем, примерно как у жеребёнка. Голени тоже никак нельзя было счесть коротковатыми, прекрасные были голени — всем балеринам на зависть. Вот бёдра и ягодицы, пожалуй, были совсем уже человечьими, если рассматривать только их, то и не отличить от обычной крепенькой девочки. Только под тонкой, нежной кожей перекатывались отнюдь не детские мягкие и хлипкие мускулы — тугие, как литая резина, могучие мышцы. Уже не раз Иван Иваныч ловил себя на мысли — наверное, где-нибудь в бескрайней степи носилась бы девчонка как ветер, играючи догоняя табуны коней и стада джейранов. Но здесь, среди тайги и бесконечных болот… плохо ей тут.
— Вовсе нет, — возразила девочка, закинув руки за голову, чтобы папе было удобнее мыть дочуру. — Мне хорошо с вами. Потому что вы же меня любите. И я вас тоже!
Полежаев, точно наткнувшись на столб, опустил руку.
— Постой… погоди… я же ничего не сказал…