— Эйе! Амийн[6]! — Асикай, наспех накинув кафтан-расстегай, тоже вышла на крыльцо, завидев отца. Родственники заговорили по-тунгусски, через окно было не разобрать, о чём.
— Ладно… вздохнула Варвара. — Бяша, ты к окошку-то не суйся. Ежели в гости сюда напросится, я чаю, ещё и прятаться тебе придётся.
— Легко! — Бяшка, как обычно при возбуждении и волнении, шевелила острыми ушками.
…
— Хорошо! — старик, почмокав, с шумом потянул из блюдца горячий чай. — Хорошо живёте.
— Не жалуемся, — Охчен, как и положено справному хозяину дома, отвечал неторопливо, солидно. Разговор шёл по-тунгусски. — Скотина есть, лошади, коровы. Зимой зверя бьём, соболя, белку, то-сё… Летом с Вана Ванычем золото моем.
— Тц-тц-тц… — поцокал старый тунгус. — Хорошо намываете?
— Неплохо. Вана Ваныч отвозит в казну, червонцы привозит. Хватает на всё. Мука, сахар, порох, патроны — всё-всё. Вон, гляди, как дочь твоя одета. Получше иных русских!
Охчен подвинул тестю гранёную стопку, почти до краёв наполненную водкой. Себе налил до половины, Асикай на треть.
— Твоё здоровье, этки!
— Ва!
Закусив, старик оглянулся на окошко.
— А чего это такое у хозяина твоего на крыше вертится?
— А, это… — Охчен вновь наполнил стопки. — Это такая штука, «насос» называется, — слово «насос» тунгус произнёс по-русски. — Воду сама наливает. Хочешь, в дом, в кадушку, а летом вон в большую бочку на дворе.
— Зачем такая большая?
— Ну как зачем? Огород поливать. Капуста, морковка много воды пьют. Вёдрами таскать тяжело шибко.
— Совсем как русские живёте… — выпив, старик оглядел стол, на котором помимо прочего красовались квашеная капуста и отварная картошка. — Оленей пошто не держите?
— Э… — Охчен махнул рукой. — Не держим и не собираемся. Хлопот много, толку мало. Лошадь-корова есть, мяса вдоволь — зачем олени? А летом с оленями возиться — когда огород копать, сено косить? Золото мыть когда?
Старик засопел.
— Неправильно это. Эвен должен с оленя жить, и зверя в тайге бить. Огороды копать, сено косить — удел екэ и люча.[7] Золото мыть тоже не наше дело.
— Ты мне будешь говорить, чего мне делать и как жить? — насмешливо прищурился Охчен. — Асикай вон в ситцах красивых ходит, шёлковых лент ворох. Спим не в чуме дымном — в тёплой избе, печь белая! На простынях спим, не на шкуре грязной. В баню ходим каждую субботу! С мылом! А ты говоришь — оленей пасти… Пей лучше! — и Охчен налил тестю ещё. Себе опять полстопки, Асикай на донышко.
— И водку не пьёте, как лючи, что двумя пальцами крестятся вместо трёх… — вздохнул старый тунгус. — И с роднёй не знаетесь. Асикай, ты чего с сестрой не знаешься?
— Поссорились мы, — поджала губы молодая тунгуска.
— А чего поссорились?
— А то наше дело!
— И отцу грубишь, — констатировал старый тунгус. — Охчен — ладно, он хозяин семьи. А тебе не к лицу.
Выпив, гость потянулся к жареному мясу.
— А чего твой Вана Ваныч брезгует гостем?
— Чего это брезгует? — Охчен удивился вполне натурально. — Вышел гостя встретить, как положено. А что за столом тут не сидит — так Варвара, жена его, заболела шибко. Видно, простыла после бани. Переживает он, сильно жалеет её.
— А где друг твой?
— Илюшка? Нету его сейчас на заимке. Тут лоси повадились из нашего дальнего стога сено тягать, так он на сохатых решил засаду устроить. Меня звал, да я не пошёл — холодно, и говорить нельзя в засаде. Скучно. Водку ещё будешь?
— Наливай — увидишь! — старый тунгус уже здорово окосел. — А чего это у вас во дворе следы какие странные?
— Какие следы?
— Как будто оленя в торбасы с отрубленными носками обули, и он на задних ногах ходил.
— Хе! — рассмеялся Охчен. — Вот она, водка, чего делает. Олень в торбасах, ну надо же такое придумать… Это Илюшка со скуки баловался. У Вары, хозяйки нашей, старые сапожки были, изношенные, носки сверху крепкие ещё, вот их и отрезали на починку новых. А остаток так лежал. Так Илюшка вздумал на ходулях ходить, да и одел ради смеха эти обрезки на ходули.
— Да, смешно… — старик одним махом осушил стопку. — И совсем на правду похоже, однако.
…
— Слыш, отец… Беда, похоже, у нас. Чернуша-то не разродится никак.
Варвара расстроенно вытирала руки чистой ветошью.
— Ты б посмотрел сам, слышь?
— Там уже Илюшка с Охченом, да ты, — Иван Иваныч теребил бороду. — Чем я-то помогу ещё? Ну, пошли, коль зовёшь…