— Ну а ты как, Иван Иваныч? Нашёл свой никель?
— Никель? — прищурился Полежаев. — Откуда взято?
— Помилуй Бог! — почти совсем натурально удивился хозяин фактории. — Да вся тайга уж знает, какого лешего ты в глухомани сидишь!
…
— … Какого рожна ещё ты придумал, Илюха!
Действительно, изобретение молодого тунгуса выглядело донельзя дурацким. Ну что это такое — привязать на верёвке пустую патронную цинку и тащить за лошадью, громыхая на всю тайгу?
— Вот совсем зря ругаисся, Вана Ваныч! — похоже, Илюшка был готов стоять на своём твёрже скалы. — Медведь тайга сейчас шибко везде ходи. Наскочит близко, лошади пугайся, товары туда-сюда валися. Так далеко услышит, однако, мы идём, с дорога уходи, лошадь пугай нету!
— Похоже, парень-то у тебя с приветом, — Корней Евстафьич с ухмылкой наблюдал сценку.
— Да ай… — досадливо махнул рукой Полежаев. — По твоему же выраженью, какой есть. Ладно, пёс с тобой, поехали! Прощевай, Корней Евстафьич!
Караван двинулся в путь, последним со двора фактории выехал Илюшка, таща за собой громыхающую жестянку.
— Ну, а теперь объясни по-человечьи, зачем весь этот балаган, — потребовал Иван Иваныч, когда строения фактории скрылись из виду.
— Ты моя зря не ругай, Вана Ваныч, — наедине Илюшка говорил по-русски уже почти совсем чисто, не изображая из себя дикого и к тому же малость придурковатого тунгуса. — Ту штучку откопал я, однако.
— Фьють… — присвиснул Полежаев. — Не в больном животе, стало быть, дело…
— Ну.
— А зачем?
— Огды отдам. Вдруг надо.
— Ещё чего! — возмутился Иван Иваныч. — Ты не забыл, что со Степан Савельичем сделалось?
— Твоя живой, моя живой, Охчен тоже живой, однако. Твоя тогда верно сказал — не надо на себе эта штука долго носи, тогда ничего не будет.
Полежаев потеребил бороду. Ну а что… а ведь прав Илюшка. Кто знает, что это за штуковина? Вдруг и впрямь для чего-то сгодится грозной богине Огды…
— И что, теперь до самого дому будет так вот бренчать?
— Что делать, Вана Ваныч. На длинная верёвка оно не опасно.
…
Табурет, вынесенный на середину двора, украшала побитая дорогой и истёртая до дыр на днище патронная цинка, вскрытая крышка которой была прикручена проволокой, продетой сквозь грубо проверченные ножом дырки. Вносить «эту дрянь» в дом Варвара Кузьминишна отказалась наотрез.
— Давай, Илюшка.
Тунгус, сопя, раскрутил проволоки и откинул крышку. Изнутри коробка оказалась довольно плотно набита травой, в которой покоилась та самая штуковина, убившая некогда Голуба. А заодно и его лошадь.
— Вот…
Часто-часто облизываясь, Бяшка осторожно подошла поближе. Протянула руку ладошкой вперёд, затем и вторую.
— Н-нет… Нету тут смерти.
— Уверена? — осторожно усомнился Полежаев.
Девочка ещё подумала.
— Уверена. Я бы почувствовала.
Помедлив, Илюшка осторожно извлёк из травы чёрную штуковину, размером с портсигар.
— Холодный, однако. Тогда был горячий.
— А ну-ка дай! — Иван Иваныч отнял у тунгуса небесный артефакт. Штучка действительно оказалась холодной, сухой и шелковистой на ощупь. Годы пребывания в земле нимало не сказались на раритете — ни ржавчины, ни налёта, ничего такого… Вот только внутренний жар улетучился. Навсегда?
— И всё-таки мама права, па, — Бяшка тоже осторожно взяла артефакт в руки. — Мы не станем держать это в доме. Лучше всего давай закопаем поглубже, вон там у забора. Пока…
…
— Бяша, ты куда собралась?
Грозная богиня Огды, одетая в вязаную кофточку и штанишки — те самые, собственноручного изготовления — отодвигала засов потайного выхода, устроенного в заборе: толстая тёсаная доска, прибитая на петлях.
— Пойду побегаю, ма.
— А чего не через ворота?
Девочка улыбнулась.
— А тогда меня увидит тот, кому видеть меня нельзя. К нам папа Аськин едет, внука повидать хочет.
Нырнув в узкий лаз, Бяшка закрыла доску-калитку снаружи. Варвара, развешивая бельё на верёвке, лишь покачала головой.
Молодые собаки, Базлай и Куса, взятые взамен убитых бандитами, залаяли заливисто и громко, подтверждая правоту грозной богини.
— Аська, кончай стирку! Отец твой в гости пожаловал!
— Эйе, кто дома еся, однако? — раздался из-за забора громкий голос.
— Открываем, открываем!
Возле ворот, улыбаясь во весь щербатый рот, стоял Гугдауль, отец Асикай, держа под уздцы рослого верхового оленя и опираясь на длинный таях[8]. Пара заводных олешков сзади свидетельствовала, что к путешествию старик отнёсся со всей серьёзностью.
8
таях (эвен.) — палка длиной ок. 2 м, используемая при верховой езде на оленях. [Прим. авт.]