— Самовар сейчас заводить, Кондрат Евстафьич?
— Заводи, Гриня, заводи… — хозяин снова высморкался.
— О… — Полежаев щёлкнул ногтем по графину. — Картоху переводите, али зерно?
— Всё переводим, — кабатчик разлил самогонку. — Спиртзаводы давно уж стоят, так что куда деваться… Будем здравы!
Проглотив огненную воду и зажевав пельмешком, Кондрат Евстафьич напомнил:
— Ты про коней чего-то говорил… Якутские лошадки?
— Нет. Хорошие кони, дончаки и орловцы.
— Чего ж тут хорошего…
— Не понял… — удивился Полежаев. — Уж и добрые кони нынче не в цене?
Кабатчик разлил по-новой.
— Ну как бы это правильно сказать-то… Слыхал такое слово, «реквизиция»?
— Первый раз слышу. Что за зверь?
— Счастливый человек, — завистливо вздохнул Кондрат Евстафьич. — По-нашему, по-простому: «скидай сапоги, власть переменилась!»
— М-да… — Иван Иваныч потеребил бороду. — Кони с сёдлами, при всей сбруе. Здоровые, всё без обману. По паре империалов[12] голова.
Козырный ход достиг цели, у кабатчика забегали глаза. Ещё бы, такой демпинг!
— Сколь их у тебя?
— Полста шесть.
Кабатчик откинулся на спинку стула.
— Опа… постой-постой… да это уж не те ли?!..
— Кто знает?
Глаза Кондрата Евстафьича округлились, как у совы.
— Номер, однако… где ж седоки?
— Погибли они, скончались скоропостижно, — Полежаев смотрел без улыбки. — Должно, спирт не тот развели.
— Быват, — неожиданно легко согласился хозяин заведения. — В тайге всяко случается. По два червонца, говоришь…
— Не так. Империалов по два, а ежели червонцами, то по три получается, — улыбнулся Полежаев.
— Не то место и время выбрал, Иван Иваныч, условия ставить…
— Копейкой меньше — снимаю сёдла, сбрую всю в костёр. Лошадок угощу пшеничкой с крысидом, как знал захватил, и отпущу погулять напоследок, — Полежаев улыбнулся шире. — Пущай у вас тут все собаки передохнут.
Он убрал улыбку.
— Надоело мне гнуться под эту жисть-жестянку, Кондрат Евстафьич. Ну, убыток… ещё убыток, эка невидаль… Твоё слово, одно только. Да? Нет?
Кабатчик опрокинул в себя стакан.
— Давай как стемнеет… Куда прикажешь? Где место встречи?
…
— … В то время как недобитый враг резвится в Забайкалье, мечтая о реванше, в то время как мировая буржуазия щерит свою кровавую пасть в предвкушении, как разделается она с первой в мире республикой трудового народа, среди местного крестьянства, как это ни горько говорить, товарищи, преобладают низменные частнособственнические настроения. Шкурные, я бы даже сказал!
Председатель ревкома обвёл горящим взглядом кокаиниста-фанатика собравшуюся аудиторию.
— Как можно жалеть коней для Красной Армии, которая только что освободила вас от белых банд, которая грудью, крови своей не щадя защищает весь трудовой народ? Мне стыдно за вас, товарищи!
— Так ведь нет заводных коней-то, — раздался голос из зала, прокуренного, хоть топор вешай. — Последних ежели забрать, чем по весне пахать? Никак невозможно!
— Революция, товарищи, не знает такого слова — «невозможно»! У революции есть одно слово — «надо!»
Хлопнула входная дверь, меж рядов сидящих по узкому проходу торопливо протискивался человек в драном зипуне. Пробравшись к столу президиума, он наклонился к предревкома и что-то быстро забормотал — из зала было не разобрать.
— Так… — председатель ревкома встал. — Коней нет, говорите? Прямо сейчас, когда мы тут сидим, совсем неподалёку совершается преступная буржуинская сделка! Товарищи актив, попрошу немедленно за мной.
…
Заснеженные кедры стояли, как на картинке, не колыхнувшись. Ветер к ночи стих совершенно, что по здешним местам предвещало к утру нешуточный мороз. Взошедшая полная луна заливала пейзаж призрачным, колдовским серебром, так что хоть газету читай.
Кони, застоявшиеся в распадке, наперебой всхрапывали, били копытами. На миг у Полежаева вспыхнуло чувство острого сожаления — этаких красавцев за такую-то цену отдавать…
— Да не щупай ты уже все зубы-то, Кондрат Евстафьич. Пальцы себе только поморозишь… Дарёному коню, как говорится, в зубы не глядят.
— Да вроде как и не совсем дарёные? — откликнулся кабатчик, осматривая коников. Трое угрюмых неразговорчивых парней разного возраста, один так совсем ещё безбородый — сыновья хозяина заведения — стояли чуть поодаль, сжимая в руках винтовки-трёхлинейки. Охчен и Илюшка стояли с другой стороны с непроницаемыми лицами, держа на вису мексиканские самозарядки. Доверие нынче у людей совсем никакое, промелькнула у Полежаева мимолётная мысль.