Диковина издала новый мелодичный звук, символы побежали пуще прежнего, огоньки так и замельтешили.
— Варя… Варя, отойди от греха… — Полежаев попытался было оттащить супругу, мало ли чего, однако ноги словно приросли к полу. Все прочие присутствующие, судя по одеревенелым позам и лицам, испытывали сходные ощущения.
Опять мелодичный звук, и мутно-белая пелена вдруг протаяла, стала прозрачной.
— Ох ты, господи…
«Жемчужина» лопнула посередине, вдоль, края втянулись, словно вода. И вконец ошарашенным людям предстала картина — младенец, совершенно голенький, спящий на выстланном мягкой губкой ложе. Как колыбель, пронеслась в голове у Полежаева смятенная мысль… ба… да ведь и впрямь колыбель! И младенец в люльке… какой необычный разрез глаз… а так и нос, и губки вон розовые, и тёмные кудряшки отросли…… что-то тут не так… что не так?!
— Ой-ой-ой… — Варвара указала пальцем, и Иван Иваныч осознал наконец, что именно тут не так. Ибо ноги младенчика вместо ступней с пальчиками венчали маленькие аккуратные копытца, на длинных бабках — ну точь-в-точь как у жеребят.
Девочка — а судя по складке на лобке и отсутствию торчащих деталей, это была явно девочка — вдруг почмокала губками, распахнула глаза, обвела ими окружающих и заревела оглушительным рёвом, охватывающим, наверное, не менее трёх октав.
— Ну-ну-ну… — Варвара подхватила малышку, прижала к себе. — Ну что ты, маленькая… не плачь, никто тебя не обидит… ну-ну-ну…
Странно, но успокаивающее воркование подействовало. Малышка перестала орать, только всхлипывала по инерции, да обводила глазёнками собравшихся. И ещё прядала аккуратными ушками, совсем было человечьими, вот разве что заострёнными кверху.
— Она голодная… Ваня, она же голодная! — всполошилась женщина.
— Как… знаешь? — обрёл наконец дар речи Полежаев.
— По пузику, как же ещё!
Варвара Кузьминишна обвела всех строгим взором хозяйки.
— Так… мужики, все вон из избы! Выметайтесь, живо! Сейчас, моя маленькая… сейчас мы тебе молочка тёпленького… Иван, где у нас детские соски были? Ага, вижу… Да уйдёте ли вы уже наконец?!
…
Полежаев сидел на крыльце, бессмысленно таращась на закат, вновь горевший на западе — знатный закат, на полнеба… похоже, ненастье надвигается… даже гнус утих, не звенит, поди ж ты…
Ни одной связной мысли не находилось в голове. Только тонкий звон в ушах, и всё вертелись какие-то дурацкие обрывки. Вот так, значит… вот, значит, как…
Негромко бухнула дверь — совсем негромко, осторожно. Рядом на ступеньки опустилась Варвара Кузьминишна.
— Заснула…
Женщина показала бутылочку с надетой на горлышко соской. На дне плескалось совсем чуть-чуть молока.
— Четвертинку[1] почитай высосала наша Бяшка.
Иван Иваныч помолчал.
— Отчего ты зовёшь её Бяшкой?
— Ну… — Варвара не сразу нашлась с ответом. — Вот как-то пришло в голову, и всё. Копытца потому что… наверное.
— А вот Илюха утверждает, якобы она бог Огды.
И вновь они замолчали. Большое, как известно, видится на расстоянии. Только сейчас до людей начал доходить масштаб свершившегося.
— А может, и так… — Варвара поёжилась. — Дочка она, этого Огды. Сиротка.
Иван Иваныч изучающе смотрел на лицо жены.
— Ты думаешь… они погибли?
Пауза.
— А ты полагаешь, нет?
И вновь Полежаев не нашёл, что сказать. В самом деле, если подумать-то… шарахнуло так, что на десятки вёрст тайгу положило…
— Люлька-то, вишь, какая мудрёная, — заговорила Варвара. — Специальная, стало быть. Она и оборонила малышку от гибели… после того, как мать её наружу выкинула, из горящей колесницы небесной… ну, или чего там было-то…
Женщина поджала губы.
— По крайности, я бы на её месте поступила именно так.
Теперь Полежаев рассматривал лицо жены так внимательно, будто видел впервые. Вот оно… вот она тебе и разгадка. А ещё говорят, баба дура не потому, что дура, а потому, что баба. Всем бы таким дурам быть, так и умных не надобно. Баба истину сердцем чует.
— А не вредно ей… ну… молоко-то коровье? — ляпнул он первое, что взбрело на ум.
В глазах жены мелькнул испуг.
— Ну чего ты такое говоришь, Ваня… кому от свежего-то молока поплохеть может?
Она судорожно вздохнула.
— Я надеюсь, что всё обойдётся.
Полежаев осторожно обнял жену.
— Ладно… утро вечера мудренее. Пойду-ка я в баньку. Пропотели, изгваздались в дороге.
— Конечно иди, чего! Вон Илюшка с Охченом уже там, небось.