— Ну, с Богом! — Варвара широко перекрестила и мужа, и тунгуса.
Решение отправить торговую экспедицию было принято на общем совете после мучительных и трудных раздумий. Варвара настаивала на отсрочке до июня, Иван Иваныч и Охчен резонно возражали — летом будет работы невпроворот. Но ещё более терзали сомнения насчёт злопамятности советской власти.
Решение, как всегда неожиданное, предложила Бяшка. Караванщикам ведь не обязательно ночевать на той фактории — так? А раз так, то папе ничего не стоит подождать поблизости в кустах, покуда Охчен сдаст пушнину и загрузит соль-порох. С дикого тунгуса какой спрос? Для окончательной же и полной убедительности имеется легенда насчёт отдельного проживания в избушке-зимовье.
Цепочка следов тянулась за уходящим караваном, и жители заимки смотрели вслед. Бяшка возвышалась средь прочих башней, одетая в меховые штаны (сшила-таки Асикай для богини!) и кацавейку поверх вязаного свитера.
— Всё же надела, решилась, — Варвара тронула меховую штанину.
— Я же бегать в них не собираюсь. Я вышла проводить.
Пауза.
— И вообще… что-то подсказывает мне, что с бегом нынче будет трудно.
…
— Сколько мы ещё будем тут сидеть?!
Леонид Алексеевич Кулик был зол донельзя. Шёл апрель[15], а дело не двигалось ни на йоту. Бесцельное сидение на фактории тяготило даже больше, чем снежный поход. Уже давно были пересказаны все столичные байки и анекдоты, и даже шахматные партии исчерпали себя. Ещё раздражало то, что барона фон Гюлиха подобное сидение, по всему видать, вполне даже устраивало. Уже не раз Александр Эмильевич осторожно подводил начальника экспедиции к мысли, что поход ранее июня немыслим. Нет, человек он благородный, и удара в спину ожидать не следует, но вот отношение к делу, ради которого они здесь… как бы это помягче сказать… короче, становилось понятно, что Тунгусский метеорит сам по себе барона не интересует.
На фактории тем временем становилось всё оживлённее — аборигены торопились обменять добытые зимою меха на водку до начала непролазной весенней распутицы. Вообще-то на Ванаваре действовали два торговых заведения, принадлежавшие Госторгу и акционерному обществу «Сырье». Однако это была лишь видимость честной конкуренции, поскольку меж заведениями имелся, как успел убедиться Кулик, наглый картельный сговор насчёт цен.
В конторе Госторга было шумно, воняло застарелым потом, махоркой и плохо выделанными шкурами. Знакомец, дорогой Александр Ермилыч, не отрываясь от дела, приветственно кивнул, Кулик ответил тем же. Завзаготконторой отпускал клиентам порох в картонных круглых банках, рядом крутился «подай-принеси» Лючеткан, ввиду напряжённости трудового будня более-менее трезвый.
— Ва! Лянид Сеич! А моя твоя хороши проводник нашёл, да! От, Охчен! Тайга знат хорошо — уууу!
Немолодой уже тунгус аккуратно раскладывал меха на прилавке, в ожидании, когда приёмщик закончит с предыдущим клиентом.
— Вы действительно хотите искать упавший с неба камень?
— М? — Леонид Алексеевич удивился. Среди местных тунгусов мало кто говорит по-русски без запинки, да ещё и соблюдая падежи-склонения. — Да, действительно. Вы хотите помочь?
— Что значит «хочу помочь»? — в свою очередь удивился абориген. — Я хочу заработать. Почему нет?
Теперь начальник экспедиции смотрел на охотника с изрядным интересом. Вот как…
— И какова же сумма?
— Чего? — изумление тунгуса ещё возросло. — Ааа… понял. Денег не надо, нет. Восемь мешков муки, пшеничной. Два сахару. Ещё чай. И ситец.
— Есть водка, — выложил козырного туза Кулик.
— Водки не надо, табак тоже, — отрезал охотник. — Соль, порох я уже беру. Сейчас.
Взаимное удивление нарастало как снежный ком.
— Вы не употребляете водки? — и только тут Леонид Алексеевич заметил, что обращается к дикарю на «вы».
Тунгус улыбнулся.
— Отчего нет? Но редко.
— Так-с, что тут у нас? — отпустив товар предыдущему клиенту, приёмщик обратил внимание на разложенные меха Охчена.
— Всё тут у нас, — невозможно было понять, насмехается тунгус или говорит серьёзно. — Соболь, лиса, белка!
— Простите великодушно… — не утерпел Кулик, которого разбирало любопытство. — Где вы научились так чисто говорить по-русски?
Улыбка Охчена стала совсем светской.
— У русских, вестимо.
— Его много-много живи Чёртова заимка, — не утерпев, встрял Лючеткан, которого развозило на глазах (видать, уже втихую добавил, исхитрился как-то) — Тама на крыша чёртов знак вертися, такой — уууу!