Довольный собой, он ехал по улице, битком забитой людьми. Собравшимся не терпелось увидеть молодого завоевателя, которому приписывалась нечеловеческая сила и который, как уверяли многие благочестивые, религиозные люди, являлся воплощением самого Сатаны.
Пара смельчаков размахивала шляпами и кричала:
— Да здравствует Освободитель! Да здравствует Революция!
Однако большинство жителей наблюдало за ним молча и прижимало к себе детей. Бонапарт не обращал на них внимания. Едва ли эти люди вообще существовали для него. Ум его был занят другим.
Теперь, когда открылась более короткая дорога во Францию через Тендский перевал, он приведёт с побережья бригады Маккара и Гарнье и усилит ими действующую армию. Бригада из дивизии Серюрье осуществит связь с ними и прикроет их подход. Он перебросит дивизию Серюрье налево, к Кони, и отрежет эту крепость от Колли. Он не будет избегать передвижений, которые облегчат наступление на Пьемонт в случае провала переговоров. Но переговоры не сорвутся. Затем он немедленно освободит пьемонтских военнопленных, чем убьёт сразу двух зайцев: во-первых, освободится от необходимости кормить их, а во-вторых, куда бы ни направились эти пленники, от их рассказов люди будут ужасаться при одном упоминании его имени. Он направит их в Турин, чтобы увеличить панику в столице. Но он должен быть готов в любую минуту отречься от пьемонтских революционеров, отказаться от поддержки молодой и слабой республики, которую эти якобинцы собираются провозгласить в Альбе, если королевский двор в Турине вовремя капитулирует и передаст ему требуемые крепости. Он скорее предпочтёт иметь дело с опытным, устоявшимся монархическим правительством, чем взбаламутит революционный хаос...
Завтра, когда король и его министры услышат о событиях в Альбе, они уступят ему. Но теперь он потребует не две крепости, а три: Кони, Тортону и Алессандрию. А вдобавок — свободного доступа к переправе через По в Валенце. Это введёт австрийцев в заблуждение относительно его настоящих планов, о которых он ещё никому не говорил.
Он спрыгнул с лошади возле большого дома на главной улице. Трёхцветный флаг, развевавшийся над домом, и группа собравшихся у входа адъютантов указывали на то, что Бертье расположил здесь свой штаб. Это был не дом, а настоящий дворец — палаццо Сальматориса[35], построенное в форме каре. Внутренние покои выглядели великолепно. Стены были покрыты богатыми лепными украшениями и множеством панно, имитировавших фрески.
Наверху, на бельэтаже, в расписанной подобным же образом комнате уже сидел за работой Бертье. Неутомимый Бертье!
Два дня спустя, в половине одиннадцатого вечера, когда он уже лежал в постели, из Турина прибыли представители короля. Бертье разбудил его и сообщил это приятное известие. Начальник штаба был по-детски взволнован. Бонапарт решил не торопиться. Пусть немного подождут. Вреда это не причинит. Послы не должны догадаться, с каким нетерпением он дожидался их приезда.
Он медленно и тщательно одевался, беседуя с Бертье и выспрашивая, что за люди эти послы. Оказалось, что их всего двое, но они наделены всеми полномочиями. Старший — типичный пожилой военный, как выразился Бертье, довольно глупый и закореневший в предрассудках «старорежимный» генерал-лейтенант барон Саллье де Латур. Другой, красивый мужчина лет сорока, гораздо более умный и сообразительный, был полковником маркизом Коста де Борегаром, начальником штаба пьемонтской армии.
Узнав должность последнего, Бонапарт одобрительно кивнул. Штаб Колли работал превосходно, особенно во время отступления. Всё говорило о том, что возглавлявший его офицер обладал ясным умом. Да что за разница, кто они такие! Они не смогут добиться изменения требований, которые Бонапарт уже во второй раз выдвинул сегодня в два часа ночи в ответ на запрос, доставленный гонцом короля. Его решение оставалось твёрдым.
Генерал заканчивал одеваться, когда в нем проснулся актёр... Он не наденет ни официальной трёхцветной перевязи, ни шпаги, ни треуголки главнокомандующего: вполне достаточно простого генеральского мундира. Приглаживая свои темно-каштановые волосы, чёлкой спадавшие на лоб, а позади убранные в хвостик, Бонапарт посмотрел в зеркало и заметил, что они сально блестят. Нет, он не будет их пудрить — пудра сделает его старше. А им следует видеть, как молод их завоеватель. Это только украсит складывающуюся о нём легенду. Вид у него был ужасно бледный и изнурённый. Глаза покраснели от усталости.
Он вошёл в большую комнату со сводчатым потолком, стены которой были изысканно декорированы большими панно и парадными портретами. Здесь его ждали гревшиеся у камина послы. С ними был красивый, щеголеватый Мюрат (который уже успел заставить посланцев короля поверить, будто он, сын владельца постоялого двора в Кагоре, является отпрыском аристократического гасконского рода). Бертье официально представил их. Пьемонтцы отдали честь: более молодой офицер — очень красивым военным жестом, а пожилой — закостенело небрежно, выказывая явное недовольство порученными ему переговорами с молодым выдвиженцем Революции.
Бонапарту это не понравилось, и он начал говорить сухо и кратко:
— Добрый вечер, господа! Переговоры будут вестись на французском — языке победителей.
Старый генерал де Латур открыл церемонию высокопарно и чопорно, начав с помпезной преамбулы. Смысл её сводился к тому, что при определённых обстоятельствах его величество король соблаговолит принять условия перемирия.
Что за чушь! Бонапарт бесцеремонно перебил де Латура.
— Вы ознакомились с условиями, которые я послал его величеству? Король принял их? Это всё, что необходимо обсудить. Я не собираюсь менять в них ни буквы!
Старый генерал споткнулся на полуслове. Бонапарт продолжал негодовать:
— Я первым предложил эти условия, поскольку это я захватил Кераско, это я захватил Фоссано, это я захватил Альбу. И я требую совсем не так много. Вы должны признать, что мои претензии очень скромны.
Старик пришёл в себя и попытался продолжить беседу в прежнем высокопарном тоне:
— Его величество, мой повелитель, должен с уважением относиться к своим союзникам. Его величество опасается, что ему придётся предпринимать действия, несовместимые с его принципами.
Какой омерзительный фарс! Но поскольку Бонапарт сам играл комедию, он торжественно и важно поднял руку.
— Бог не простит мне, если я потребую от вас чего-либо противоречащего законам чести! — «Много уважения видели пьемонтцы от своего бесценного союзника!»
Старый генерал перешёл к обсуждению второстепенных деталей и принялся торговаться по каждому пункту. Бонапарт отвечал ему с изысканной вежливостью, но не уступал ни «гроша».
— Но, генерал, — обратился к нему отчаявшийся старик, — я не вижу смысла в некоторых ваших требованиях. Например, зачем вам нужна переправа через По в Валенце?..
Бонапарт снова резко перебил его, и ответ был сокрушительным:
— Генерал, Республика, доверив мне командование армией, считает меня наделённым достаточной проницательностью, чтобы принимать самостоятельные решения, направленные на её благо, не советуясь при этом с её врагами!
Бесполезное препирательство продолжалось уже больше часа и грозило затянуться надолго. Время от времени в переговоры вмешивался более молодой и, пожалуй, самый умный из послов.
Давно миновала полночь. Главнокомандующий вызывающим жестом достал часы.
— Господа, предупреждаю вас, что на два часа ночи назначено генеральное наступление. Если я не буду уверен, что крепость Кони окажется в моих руках до конца суток, наступление не будет отсрочено ни на минуту. — Он сделал паузу, давая послам осознать, что им предъявляют ультиматум, а затем сухо и значительно добавил: — Мне случалось проигрывать битвы, но никто ни разу не видел, чтобы я понапрасну тратил время — как из самонадеянности, так и по лени.
35